— Слепок хорош? — осведомился Кулибин уже другим тоном.

За это я его и ценил: ни грамма словесной шелухи, только суть.

— Хорош, — подтвердил я. — Можно работать. Ось лица поймал чисто, рубцовая линия видна как на ладони. Теперь всё решают руки.

— Твои руки, — уточнил он.

— И ваши головы. Отсиживаться в покое я не намерен.

Старик одарил меня долгим взглядом.

— Я и не сомневался. Мастер отходит от верстака только тогда, когда уверен в тех, кому оставляет железо. Верно?

— Верно.

— Вот и ладно.

Мирон вдруг выпрямился.

— Деду одному работать не дадим, — веско вставил он.

Голос, правда, подвел — прозвучал слишком тонко для столь суровой угрозы. Дядька его только усмехнулся в усы и добавил уже всерьез:

— Присмотрим, Григорий Пантелеич. Не сумневайтесь.

— Сомневаться не стану. Только не позволяйте ему геройствовать. Этот упрямец и с переломанными ребрами полезет туда, куда молодым соваться страшно.

— Я вам не мешаю? — ворчливо буркнул Кулибин. — Расселись, распоряжаются. Один лечит, другой командует, третий караул несет. Завод еще не вырос, а деда уже на части растащили.

— И поделом, — отрезал я. — Вам это только на пользу.

Он посмотрел на меня с притворной злостью, а затем вдруг хрипло расхохотался. Смех мгновенно сбил ему дыхание. Дядька и Мирон подались вперед, девушки испуганно прижали руки к лицам, но старик властным жестом отогнал их.

— Ступай уже, — выдохнул он, утирая слезу. — Пока я не передумал и не запер тебя здесь еще на месяц. Слепок береги, не сломай по дороге.

Это было его благословение.

Руку я пожал ему крепко. Следом настал черед Мирона.

— Смотри в оба, — вполголоса сказал я мальчишке. — И за дедом приглядывай, и за чертежами. Ты теперь ученик самого знаменитого изобретателя Империи.

Он кивнул с такой торжественностью, что я едва подавил улыбку. Стоявший рядом дядька качнул головой: дескать, всё понял, не извольте беспокоиться.

Во дворе, как и полагается, ждал Иван. Дорожная сумка приторочена, ремни затянуты, ящик со слепком уложен в карету с такой бережностью, будто в нем везли секретные донесения императора. Впрочем, для меня эта ноша сейчас была дороже золота. Иван перехватил мой взгляд и кивнул на багаж. Порядок.

У крыльца собрались Екатерина, Беверлей и Аннушка. Вуаль снова скрывала лицо хозяйки, но теперь она воспринималась не как покров беды, а как жест суровой дисциплины. Беверлей застыл со своей вечной врачебной миной, в которой я теперь отчетливо читал товарищеское расположение. Аннушка стояла спокойно, как и всегда, но взгляд мой теперь цеплялся за детали, прежде ускользавшие.