— Скверно вышло, — нарушил молчание Ермолов.

Сперанский повернул к нему голову:

— Саламандра?

— И он тоже, хотя о нем я сейчас думаю меньше всего. — Ермолов поморщился. — Я про всё вместе. Про вашу излюбленную манеру дойти до самого нутра, всё разложить и в последний миг отпустить дело без настоящей расплаты. Это меня каждый раз бесит, Михаил Михайлович.

Сперанский чуть улыбнулся знакомой интонации.

— Вы хотите сказать, что комиссия вас не удовлетворила?

— Если брать одно только саламандрово дело, то комиссия еще туда-сюда, — переспросил Ермолов. — Там хоть обстоятельства были особые, да и государь решил по справедливости в итоге. Направление, в котором всё покатится, стало очевидным, когда великая княжна встала и заговорила. Тут уж расследуй не расследуй — вожжи ушли в другие руки.

Он помолчал, провел пальцем по запотевшему стеклу и продолжил уже тише:

— Меня другое гложет. Мы который раз добираемся до такой гнили, что иному полку на три поколения хватило бы для назидания. Бумаги есть, цепочки есть, посредники есть, лица известны, барыши видны даже из окна кареты. И каждый раз в итоге — полумера.

Сперанский откинулся на спинку и сложил руки на коленях.

— Вы с утра в дурном расположении, Алексей Петрович.

— Я в честном расположении, — отрезал Ермолов. — А дурное оно или хорошее — это уж кому как угодно.

Карета качнулась на неровности, снаружи плеснуло грязью. Ермолов сдвинул брови и переждал толчок.

— Не люблю расследований, которые не кончаются видимой расплатой. Государство иногда обязано поставить пример. Каждому ловкачу, сидящему при казенном добре, следует запомнить не абзац в бумаге, а то, что за крупную измену полагается открытая кара. Вместо удаления с глаз, перевода или внушения должна следовать кара.

Сперанский слушал не перебивая. Ермолов говорил без напора.

— Когда мелкий вор из приказной тащит подорожную или берет взятку со вдовы за лишнюю печать, его секут и гонят. И все вокруг довольны: порядок восторжествовал. А когда большие люди годами кормятся с такого места, где сама честь службы обязывает мыть руки перед входом, им дают время поправить здоровье или удалиться в тень. Какую мораль вынесет из этого публика? Только одну: воровать можно смелее, если сидишь высоко и держишь пристойное лицо.

Сперанский медленно выдохнул.

— Вы говорите об уральском деле.

— А о чем же еще? — Ермолов даже не посмотрел на него. — Или вы полагаете, будто я из-за одного Саламандры злюсь? С ним всё ясно. Там личное, придворное и государево сошлось в одной чаше. Вышло так, как вышло, и Бог с ним. Не в первый раз империя решает не по моей душе. А вот там, на Урале и в Петербурге вокруг него, было наше настоящее дело. И что? Мы доходим до самого нутра, и в конце опять никто не висит.