— И всё-таки от вашей «ткани» мне не легче, — сказал Ермолов. — Государь теперь увлечен правилами для машин. Мы возвращаемся из Москвы с тем же ощущением: совсем рядом сидит публика, которая годами кормится с казенного блеска и ни в ус не дует.

— Эта публика устроилась вовсе не рядом, — поправил Сперанский. — Она сидит внутри.

Ермолов медленно провел большим пальцем по кожаной ручке дверцы.

— Вот потому я и твержу: хотя бы одного. Следовало казнить одного прилюдно, чтобы прочие увидели — государство карает.

Сперанский ответил не сразу. Он подошел к мысли, ради которой вел разговор столь долгой и окольной дорогой.

— В одном вы правы: пример был бы полезен. И человек для такого примера у нас имеется.

Ермолов медленно поднял глаза.

— Вот как.

— Да.

— И вы готовы произнести имя?

Сперанский посмотрел на него прямо.

— Готов. Рано или поздно нам придется говорить о тех, кто держит всю цепь.

Ермолов ждал. Карета стучала по дороге, лошади тянули груз через весеннюю хлябь, а внутри с каждым мгновением становилось всё теснее.

Сперанский произнес:

— Граф Юлий Помпеевич Литта.

Они переглянулись.

— Литта, — в голосе Ермолова прорезалось мрачное удовлетворение. Так произносят имя человека, на котором наконец-то сошлись все гнилые нити. — Вот его действительно следовало бы выставить на плаху. Без тихих отставок и удобных болезней. Прилюдно. Пусть вся эта придворная плесень усвоит, де путь к плахе может начаться и с краденого бриллианта.

Сперанский слушал внимательно. Перед ним сидел человек, увязший в грязи по локоть; Ермолов собственноручно перебрал кипы донесений, накладок и ведомостей — кое-как сшитых и наспех подчищенных. Его злость опиралась на факты, а не на отвлеченные рассуждения.

— А вы и впрямь готовы его повесить? — спросил Сперанский.

— Без колебаний, — отрезал Ермолов. — Одна такая казнь заставила бы половину столичных вельмож вспомнить: казенное добро лежит в хранилищах вовсе не для их липких рук. Здесь дело серьезнее банального воровства, Михаил Михайлович. Кошелек утащить — провинность мелкая. Кража из Капитула орденов попирает саму государственную честь.

Сперанский слегка повернулся к окну. За стеклом тянулась весенняя Россия. Под тяжким небом приземисто и крепко стояли деревни; они словно заранее знали цену любому блеску, проносящемуся мимо по большому тракту.

— Вы описываете не отдельное дело, а сформировавшийся вид промысла.

— Именно так, — подтвердил Ермолов. — И хуже всего то, что промысел этот давно приучился носить парадный мундир.

Карета качнулась. Снаружи донесся сердитый выкрик ямщика. Подавшись вперед и положив кулак на колено, Ермолов заговорил тише.