Помощь.
Плечи старика опустились. Он сделал все, что мог. Не уберег от глупости, от гордыни, но не бросил в обломках.
— Сюда! — попытка крика превратилась в булькающий хрип.
Он попытался привстать, уступить место, объяснить, но ноги отказали. Холод затапливал грудную клетку, превращая каждый вдох в пытку. Внутри что-то мешало. Что-то твердое, инородное.
Он опустил взгляд.
Бархатный шлафорк пропитался темным и липким. Из солнечного сплетения, чуть ниже сердца, торчал кол. Осколок мореного дуба. Часть руля, разлетевшегося в щепы при ударе. Штырь вошел глубоко, пробив ребра.
Кулибин коснулся дерева. Боли не было. Он скорее был удивлен.
— Эка невидаль… — прошептал он, наблюдая за щепой. — Руль-то… крепкий. Сам точил.
Рядом уже суетились. Адъютант упал на колени перед княжной, плечом отшвырнув старика в сторону.
— Лекаря! — дикий вопль. — Она ранена!
Ее подняли и понесли. Кто-то наступил Кулибину на руку и даже не заметил. О нем забыли. Старый механик как сломанная деталь, валяющаяся в грязи рядом с разбитым механизмом.
Он лежал на спине, глядя в кружащееся небо.
Повернув голову, он увидел машину. Поверженный, жалкий медный зверь лежал на боку. Колеса не крутились. Сердце остыло.
— Прости, Григорий, — выдохнул он. — Не уберег. Ни ее. Ни себя. Ни мечту.
Перед глазами поплыл туман. Но сквозь эту пелену он увидел цех. Огромный, залитый светом. Ряды станков-автоматов. Сотни машин, сходящих с гришинского конвейера. Идеальные, блестящие и без единого изъяна.
Он улыбнулся этому видению.
— Они поедут… — прошептал он последним усилием угасающей воли. — Все равно поедут.
Сердце, изношенное годами борьбы, надежд, разочарований и этой последней, смертельной гонкой, с трудом справлялось.
Свет померк.
Глава 8
Время в каменном мешке утратило линейность. Ни утра, ни вечера — сплошная бесконечная серость. Подвалы генерал-губернаторского дома мало напоминали обычную тюрьму; здесь держали тех, чьи имена произносят шепотом.
Воняло мышиным духом. Привинченная к полу койка жесткостью могла поспорить с гранитом, а тонкое одеяло совершенно не спасало от холода, тянущего снизу.
Одиночество давило. Собственные мысли заставляли нервничать все сильнее.
Баланда с редкими капустными листьями и кусок черствого хлеба, появлявшиеся дважды в день, поддерживали жизнь в теле, однако душу изводил иной голод, информационный вакуум. Жив ли Кулибин? Что с Екатериной? Какой приговор мне уже подписали где-то там, наверху?
Попытки разговорить охрану не увенчались успехом. Угрюмые солдаты гарнизонной стражи, сменявшиеся каждые четыре часа, напоминали заводные куклы: молча ставили миску, забирали ведро, гремели засовами.