Офицер остановился перед высокой двустворчатой дверью красного дерева. Одернул мундир. Постучал.

— Войдите! — донесся изнутри властный бас.

Адъютант распахнул створку и отступил, освобождая проход.

— Прошу.

После сырого подземелья кабинет приятно радовал глаз. Высокая лепнина, темно-зеленый штоф стен, тяжелые портьеры, рассекающие свет на слепящие полосы. Живое тепло от весело трещащих в камине поленьев.

За массивным столом красного дерева, заваленным бумагами, скрипело перо авторучки.

Человек, сидящий в центре этого бумажного бастиона, даже не поднял головы. Крупный почерк ложился на бумагу уверенными, размашистыми строками. Оставшись без конвоя посреди роскошной комнаты, я ощущал себя нашкодившим гимназистом перед директором. Эта внезапная свобода в четырех стенах неожиданно пугала.

Хозяин кабинета мало походил на лощеных штабных шаркунов, полирующих паркет Зимнего. Мощные покатые плечи распирали простой зеленый мундир, лишенный орденской мишуры. Крупная голова с гривой темных волос, прихваченных ранним инеем седины, покоилась на бычьей шее, выдавая в нем человека, привыкшего таранить препятствия, привыкшего отвечать за свои приказы головой.

Аккуратно отложив ручку, он наконец поднял глаза.

Взгляд тяжелый и пронизывающий. Умные, с хитринкой, глаза смотрели без злости или сочувствия. Он был мне знаком, я смутно припоминал, что мы встречались ранее, но потрясения последних дней меня выбили из колеи.

— Ну, здравствуйте, мастер Саламандра, — пророкотал он басом. — Присаживайтесь. Разговор нам предстоит долгий. И, боюсь, не самый приятный.

Небрежный, властный жест в сторону жесткого стула не допускал возражений.

Опускаясь на сиденье, я сцепил зубы, чтобы не поморщиться — затекшие мышцы отозвались ноющей болью. Спину, однако, я держал прямо. Выглядеть жалко я не собирался.

— Кто вы? — вопрос прозвучал резче, чем требовал этикет. Впрочем, мне уже нечего терять.

Уголки губ офицера дрогнули в усмешке, хотя взгляд остался серьезным. Правда, он удивился вопросу, но понял, что я его не узнал.

— А вы нетерпеливы, мастер. Для арестанта это порок. В каземате добродетелью считается смирение. Да и для ювелира… полагаю, качество не очень полезное.

Имени он не назвал. Просто продолжал внимательно осматривать мою тушку.

Выдержка мне изменила. Вопрос, выжигавший внутренности последние трое суток, сорвался с языка прежде, чем включился рассудок.

— Что с ними?

— С кем? — лениво приподнял бровь офицер.

— С Кулибиным. С Великой княжной. Живы?

В его глазах мелькнуло уважение. Он наверное ждал мольбы о пощаде, клятв в невиновности или чего-то подобного, но явно не беспокойства о «подельниках».