Переведя взгляд на меня, она добавила:
— Императорский экипаж готов к отправке по первому щелчку пальцев. Составите компанию бедной больной женщине?
От подобного предложения я слегка опешил. На лице княжны откровенно плясали бесенята. Воистину коварная особа.
Трястись до Твери в тесной закрытой карете с особой царской крови? С женщиной, осыпавшей меня истеричным поцелуем час назад, а ныне изображающей покорную пациентку?
Зачем ей мое присутствие в экипаже? Изводить дотошными расспросами о конструкции компрессионного аппарата? Желает вдали от императорского заступничества закатить грандиозный многочасовой разнос за аварию, повесив на меня всех собак?
Или…
Я вспомнил ощущение горячих губ.
Осади коней, Толя. Меньше лести самому себе. Какая страсть? Изувеченная, измученная болью и до смерти напуганная женщина. Твой статус сейчас — сугубо полезный. Банальный инструмент, требующий плотного присмотра.
Впрочем, отказываться было глупо. Майская распутица гарантированно растянула бы поездку. Императорский возок обеспечивал скорость и комфорт. Таящий на глазах Кулибин совершенно не располагал временем для ожиданий.
— Покорнейше благодарю, Ваше Высочество, — я вежливо склонил голову. — Огромная честь. Соберусь немедля.
Ее взгляд на мгновение полыхнул откровенным удовлетворением удачливого охотника, который загнал дичь в капкан. Вот точно сумасбродка.
Глава 13
Весть о комиссии обрушилась на Москву внезапно. Накануне в усадьбах неспешно обсуждали цены на овес, парижские моды да расположение духа генерал-губернатора. Зато нынче с самого утра город гудел от единственной новости. Слух проникал в дома с утренними визитерами, подавался к столу вместе с чаем, шуршал юбками в гостиных и просачивался даже в самые строгие кабинеты, пропитанные запахом сургуча и казенных бумаг.
Как водится, поползли разговоры с людских. В полутьме передней старого дома у Никитских ворот дворовые девки отчаянно шептались над корзиной с бельем, соревнуясь в осведомленности.
— Сказывают, мастера того уж в кандалы велели, — озираясь на дверь, округлила глаза одна. — Тут великая княжна встает: «Оставьте его!»
— Скажешь тоже, — отмахнулась товарка. — Прямо государю в лицо бросила: «Моя вина, братец!»
— Сама? — ахнула третья. — Чтобы царская кровь эдакое признала?
— То Романова, чай, не купчиха замоскворецкая. Там своя, особая гордость.
Стоявший у вешалок седой подавальщик с двадцатилетней выслугой презрительно дернул щекой.
— Дуры ощипанные. Куда вам разуметь. За себя она билась. Спасала собственную честь.
Два десятилетия у господских дверей научили старика простой истине: в знатных домах грудью встают исключительно за свое положение.