Ближе к полудню скандал перекочевал в гостиные, он полностью утратил истинный дух, насквозь пропитавшись ароматом французских духов и въедливой московской спеси.

В особняке княгини Апраксиной чай накрыли в малой гостиной. Хозяйка обожала пестрые компании: старых столичных сплетниц, скучающих молодых вдов, бедных родственниц, коим в иных домах и стула бы не предложили. Языки здесь развязывались быстрее, жаля без промаха.

— Уж вы мне поверьте, душеньки, — тянула грузная княгиня Шаховская, вылавливая с тарелки засахаренную вишню. — Дело зашло слишком далеко. Из-за какого-то мастерового сестра государя изувечена, сам же виновник целехонек. При матушке Екатерине подобная дерзость окончилась бы плачевно.

— Скажете тоже, — сухо отозвалась хозяйка. — При покойном Павле Петровиче бедняге и рта бы раскрыть не позволили. Зато, пожалуй, обошлись бы вовсе без всяких дьявольских машин.

— И слава Богу! — отрезала Шаховская. — Разве нам недоставало этих самобеглых телег?

Хранившая молчание молодая вдова Голицына, сидевшая поодаль у окна, со звоном опустила чашку на столик.

— Помилуйте, тетушка. Отчего вы вините именно коляску?

— Кого же прикажешь?

— Легкомыслие. К изобретению отнеслись как к очередной потехе, придворной игрушке. Однако раз диковинный экипаж способен нанести увечья особе императорской крови, внутри него скрыта колоссальная мощь.

Шаховская развернулась к ней всем корпусом:

— Договоритесь, милая, до того, что сего душегуба следует осыпать милостями.

— Отнюдь, — хладнокровно парировала Голицына. — Я лишь утверждаю: отмахнуться от случившегося уже не выйдет. Диковинку придется либо предать огню и забвению, либо изучить со всей дотошностью.

Разговоры стихли. Светские кумушки обожали пикировки, покуда те оставались невинной гимнастикой для ума. Сейчас же в воздухе отчетливо запахло сменой мироустройства.

Тонко чувствуя перемену настроения, Апраксина поспешила направить беседу в безопасное русло мелкопоместных интриг.

— Оставим эти машины. Как держалась сама великая княжна? Слышно ли что-нибудь?

Брошенную кость подхватили с жадностью. Одни клялись, будто Екатерина Павловна явилась пред комиссией в глухом трауре, скрыв лицо за плотной вуалью. Вторые с жаром возражали: напротив, порывалась открыться, едва удерживаемая государем. Третьи же со смаком расписывали, как дерзко она осадила графа Аракчеева — якобы он сидел с лицом человека, глотнувшего кислого вина.

— Норов у нее завсегда был крутой, — подала голос ветхая родственница из угла. — Еще в гатчинских пеленах спуску никому не давала.