— Народная молва склонна к преувеличениям, — философски заметил седой полковник с обветренным лицом. — Зато дыма без огня не бывает. Машина явно взбудоражила умы.

— Велика ли заслуга — разогнаться, дабы на первом же вираже кувырнуться в канаву? — донеслось из-за ломберного стола.

Поверх рубиновой жидкости в бокале полковник окинул спорщиков тяжелым взглядом.

— Живая лошадь выбивается из сил. Железо же не ведает усталости. Нынче они свалились в овраг, глядишь, через годик пустят ее по ровной колее. Представьте последствия: тут уж заполыхают…

Переглянувшись, молодые бретеры мысленно уже примеряли новые эполеты. Жгучая смесь амбиций и жажды первыми ввязаться в перспективную авантюру пьянила их.

— Уж не пророчите ли вы этой железяке великое будущее? — настороженно уточнил кавалергард.

Отложив карты, полковник подался вперед:

— Пролитая на тракте кровь переводит дело в совершенно иное русло. Либо задушат крамолу на корню, либо вцепятся в нее мертвой хваткой. Во втором случае половина прежних фаворитов полетит со своих мест.

В глазах записных консерваторов Саламандра превратился в опаснейшего смутьяна, недопустимо близко подобравшегося к трону.

Тем временем Первопрестольная, умудренная веками интриг, занималась излюбленным ремеслом: спешно вычисляла новых фаворитов и мысленно хоронила вчерашних кумиров.

Учрежденная комиссия не поставила точку в скандале. Напротив, она с грохотом сорвала крышку с кипящего котла. Происшествие казалось банальной семейной драмой: досадная поломка, раненая сестра, суд. Сегодня же наружу вырвался монстр совершенно иных масштабов. Общество разглядело в дымящемся механизме зловещее предзнаменование грядущей эпохи. Подобные символы таят в себе страшную угрозу — всяк трактует их в угоду собственным аппетитам.

А ведь после ухода Екатерины и Григория, зал комиссии обмяк, лишившись невидимого стержня, удерживавшего напряжение. Придворные, секретари и дежурные чины по привычке сохраняли бесстрастные дворцовые мины. Однако мысленно каждый уже строчил доносы, смаковал свежую сплетню или лихорадочно выстраивал удобную версию событий, выгораживающую его лично. И все это выливалось в огромный информационный шум.

Обведя собравшихся тяжелым взглядом, Александр устало выдохнул:

— Довольно. Господа, благодарю. Прошу нас оставить.

Мягкий тон императора исключал малейшую возможность неповиновения. Зашуршали бумаги, поплыл приглушенный шепоток, толпа потянулась к выходу. Поднявшись с кресла, Мария Федоровна прошествовала мимо сына, источая такой гнев, что даже вернейшие камергеры вжимались в стены. Короткий поклон Аракчеева выдавал полнейшее внутреннее несогласие с высочайшей волей. Спустя минуту огромный зал опустел.