Дверь слегка приотворилась, пропуская Доходягу. Этого мерзавца я узнал бы и в полной темноте. От прежнего полуживого зверя не осталось и следа. На вольных хлебах и при полной безнаказанности, Доходяга раздобрел, преисполнился важности и до того уверился в собственной исключительности, что я всякий раз чувствовал себя временным гостем в его владениях.

Бежать ко мне он и не подумал. Остановился, прищурился, посмотрел с немым вопросом: «Ну что, нагулялся?» Затем медленно спустился на одну ступеньку, ткнулся лбом мне в сапог и недовольно мявкнул.

— Да-да, — сказал я. — Я тоже рад тебя видеть, бессовестная рожа.

Доходяга потерся о голенище и тут же отвернулся, направляясь обратно к двери с видом хозяина, милостиво разрешившего: «Ладно, входи раз пришел».

Следом вылетел Прошка.

Мальчишка за время моего отсутствия вытянулся — не столько ростом, сколько внутренне. Выбежал с такой радостью, что едва не сшиб кота, однако вовремя опомнился, затормозил и попытался принять вид человека серьезного, к чувствам не склонного.

— Григорий Пантелеич! — выдохнул он. — Слава Богу, приехали!

— А что, — спросил я, поднимаясь на крыльцо, — были сомнения?

— Да нет… то есть… не сомнения. Просто ждали.

«Ждали» он произнес так, что мне даже стало тепло.

В дверях показалась Аксинья. Вытерев руки о передник, она увидела меня и растеряла от радости все слова. Только перекрестилась.

— Господи, приехали, — проговорила наконец. — Живой, слава Тебе.

Подавшись вперед, она заглянула мне в лицо. Так умеют только женщины, которые любят заботой и первым делом ищут на человеке следы голода или простуды.

— Устали-то как, батюшка, — сказала тихо. — Входите же скорее. Я сейчас всё подам. И вам, Иван Андреич, тоже. С дороги сперва горячего надо.

О, мой Ваня, оказывается еще и Андреич. Надо запомнить отчество молчуна.

В её голосе звучала бережная почтительность, к которой я давно привык. А после Твери она показалась чем-то дорогим до неприличия. Иван наклонил голову и внес ящик, не позволив Прошке к нему притронуться. Мальчишка надулся, однако смолчал и подхватил сумку.

Переступив порог, я опять остановился.

Дом остался прежним, разве что стал чище и теплее. Я прошел на кухню. Уж больно запах был манящим. Аксинья засуетилась у стола, откинула полотенце, и хлебный запах пошел еще гуще. Прошка топтался рядом, сгорая от желания доложить о делах и боясь заговорить раньше времени.

— Ну, — сказал я, садясь на стул, — рассказывай.

Прошка засиял, мгновенно вернув лицу серьезное выражение.

— В мастерской я всё смотрел, как велели. Замки проверял ежедневно. Вытяжной ход чистили два раза. В дальнем углу сырость пошла, так я велел песком присыпать и жаровню там держать. Лампы эти чистил. Малые щипцы маслом прошел, тиски смазал. Тот ящик с тонкой проволокой и нижний шкаф не трогал, как приказано было.