Я поднялся и прошелся по комнате, опираясь на трость.

Вот оно. Не чудо-оружие для миллионов, а Отряд.

Сначала мысль оформилась узко: стрелки, люди, способные выбивать тех, на ком держится механизм войны. Генералы, штабные умники, командиры расчетов. Они задают ритм.

Остановившись у окна, я понял, что и этого недостаточно. Винтовка сама по себе — кусок железа, а стрелок без поддержки — половина трупа. Любая малая сила живет за счет того, что ее окружает. Значит, в Отряде должен быть мастер для починки, врач, спасающий от нелепых смертей, и человек с деньгами и связями, способный доставать все необходимое, не привлекая лишнего внимания — эдакий офицер, понимающий, почему бить надо в командира, а не в барабанщика.

Эта мысль превратилась в знакомую ювелирную задачу. Крупный камень нельзя просто зажать в пальцах — он вывалится при первой встряске. Ему нужна оправа. Касты, лапки, точный натяг металла. При малейшей ошибке вся ценность пропадет.

Нужна оправа для силы. Если не собрать ее сейчас, то к двенадцатому году останется только наблюдать за ходом истории и утешать себя тем, что я «очень старался».

Один человек, будь он хоть трижды Кулибин, ничего не удержит. Машина без порядка калечит, сила без формы разрушает саму себя. Но если собрать вместе правильных людей — старого мастера, Черепанова, Екатерину с ее дисциплиной, Бориса, Варвару, а вдобавок и ершистого Ермолова — выйдет не случайность, а основа.

Отряд.

К ужину я так и не притронулся. Саламандра под ладонью казалась живой и насмешливой. Масштаб посетившей меня мысли требовал пространства, не желая укладываться в неподвижную голову. Четыре шага от окна к кровати и обратно — вот и весь мой полигон.

Отряд. Слово какое-то, пахнущее порохом. Оно так и подмывает нарисовать в воображении эффектную сцену: меткие стрелки, засады, охота за штабными мундирами. Только чутье ювелира подсказывало, что не все так просто. В моем ремесле есть железное правило: дилетант смотрит на камень, мастер — на посадку. Кто делал оправу? Кто тянул проволоку для филиграни? Кто рассчитывал упругость лапок, чтобы изумруд не вывалился в грязь при первой же тряске?

Первой в этой схеме возникла фигура Кулибина.

И я видел в нем живой ствол всей будущей системы. На Ивана Петровича опасно полагаться как на вечного атланта; он не книжный персонаж, обязанный дожить до эпилога. Изношенное сердце и больная грудь — факторы, которые только повышали его ценность. Пока он жив, от этого ствола должны отойти побеги. Целый лес молодых мастеров, способных мыслить категориями механизмов.