Губы Бориса искривила странная усмешка. Не было ни удивления, ни возмущения, ни пены у рта в защиту «верного слуги».

— Жак? — переспросил он тоном человека, обсуждающего надоевшую осеннюю слякоть. — О да, мастер. Жак предан. Безусловно. Весь вопрос — кому именно.

Внутри меня что-то щелкнуло. Ответ не вписывался в мои расчеты.

— Вы… в курсе?

— Знаю ли я, что мой дворецкий строчит подробные доносы о каждом моем вздохе? О гостях, письмах, неосторожных словах за обедом? — Борис хмыкнул. — Разумеется. Я не слепой. И уж точно не идиот, каким меня удобно считать свету.

Заложив руки за спину, он принялся мерять шагами кабинет, напоминая молодого хищника в клетке.

— Позвольте представить вам Жака де Вильнева. Таково подлинное имя нашего скромного дворецкого. Шевалье, бежавший от гильотины в девяносто третьем. Потеряв поместья в Провансе, семью и родину, он, подобно многим, нашел приют в России.

Остановившись у карты Европы, князь уставился на контуры Франции.

— Жак оказался человеком действия, при дворе Павла Петровича, моего крестного, он быстро нашел применение своим талантам. Близость к Мальтийскому ордену, деликатные поручения… Именно так он и оказался при мне. Наставник, хранитель традиций и… надзиратель.

— Выходит, он слуга Ордена? — предположил я.

— Слишком романтично для нашего времени, — Борис лениво качнул головой. — Орден — это пыльный антиквариат. Жак же — прагматичен. После цареубийства он быстро нашел нового покровителя. Точнее, покровительницу.

Взгляд князя уставился в стену.

— Теперь он собственность Марии Федоровны. Живое наблюдение в моем доме. Цербер, приставленный, дабы юный князь не натворил бед. И плата за такую верность высока. Золото здесь вторично, главное — обещания. Надежда, что при реставрации Бурбонов Россия замолвит словечко, помогая вернуть конфискованные земли.

Вдовствующая императрица? Интересная картинка. Она держит под колпаком и меня, и любую фигуру, способную сделать самостоятельный ход. Юсуповы — слишком мощный клан, чтобы оставлять их без присмотра. А Борис, крестник убитого мужа, требует особого, «материнского» контроля, больше напоминающего тюремный надзор. И его родителя это терпят? Или я чего-то не понимаю?

— Она приставила его еще в моем детстве, — в голосе юноши проскользнула горечь. — «Присматривай за мальчиком, Жак. Он слаб здоровьем». Друзья, мысли, зачатки крамолы — всё ложится на ее стол. Думаете, мне неведомо, как он перебирает бумаги в моем секретере или греет уши у замочной скважины?

— И вы терпите? — изумление было искренним. — И родители терпят? В собственном доме? Вы, князь Юсупов? Почему не вышвырнете его вон?