Когда она шагнула под струи воды, Арес последовал за ней. Елена не возражала — ей было слишком хорошо, чтобы устраивать скандал. Тёплая вода окутала её, словно кокон, смывая не только грязь, но и тяжёлые воспоминания. Капли стекали по коже, унося с собой напряжение последних дней, а его руки осторожно помогали ей — лёгкие, почти невесомые прикосновения, будто он боялся нарушить хрупкое равновесие момента.

Он мыл её волосы, массировал плечи, но не приставал и не заигрывал — его движения были бережными, почти ритуальными. Пальцы скользили по коже, разминая затекшие мышцы, и от этих прикосновений по телу разливалась блаженная истома. Вода шумела, заполняя пространство монотонным ритмом, а пар поднимался к потолку, создавая вокруг них туманную завесу уединения.

Пока он намыливал её волосы, Елена начала рассказывать — сбивчиво, с паузами, но подробно. Слова вырывались сами, словно давно сдерживаемый поток, вырывающийся на свободу после долгих недель молчания.

Она заговорила о тесной камере, где сырые стены словно давили на неё, выжимая из лёгких каждый вдох. Воздух там был пропитан затхлой влагой и металлическим привкусом страха, который до сих пор иногда возвращался в ночных кошмарах. Она помнила, как прижималась спиной к холодному бетону, пытаясь унять дрожь, а мысли крутились в отчаянной попытке найти выход.

Затем её голос дрогнул, когда она вспомнила крик Эдит — пронзительный, отчаянный, разорвавший тишину той ночи. Этот звук до сих пор звенел в ушах, будто застрявшая нота, которую невозможно стереть из памяти. Елена закрыла глаза, словно пытаясь отгородиться от этого воспоминания, но оно было слишком ярким, слишком живым.

Дальше она заговорила о Райне — о его хладнокровной решимости, которая поразила её тогда. Она видела, как его кулак с хрустом впечатался в челюсть охранника, как в его глазах не дрогнул ни один мускул, будто он совершал нечто обыденное, а не бросал вызов смерти. В тот момент она поняла: рядом с ней были люди, готовые идти до конца, даже если путь лежал через кровь и боль.

Наконец, её голос стал тише, почти шёпотом, когда она рассказала о собственной ярости. О том мгновении, когда она прижала нож к горлу Фредди, ощущая, как под лезвием пульсирует вена. Это было не просто действие — это была точка невозврата, момент, когда она осознала, что готова на всё ради тех, кто рядом. Она чувствовала, как страх уходит, уступая место холодной, чёткой решимости.

Её рассказ лился неровно, прерываясь то на глубокие вдохи, то на короткие паузы, будто каждое слово давалось ей с усилием. Но она продолжала говорить, потому что знала: если не выпустит эти воспоминания наружу сейчас, они так и останутся тяжёлым грузом где-то внутри, отравляя каждый новый день.