Сами больные не считали, что болеют. Напротив, все они находились в похожем, очень умиротворённом состоянии. С одной стороны, они были адекватными и даже создавали иллюзию нормальности, если смотреть со стороны; с другой, они не узнавали собственных детей. И ладно дети, они забывали нечто намного важнее: свою веру в Первородное пламя.
Лечить «забвение» пытались по-разному. Использовали настойки, которые укрепляли память, записывали свои жизни, просили постоянно себе напоминать, резали собственные руки, дабы боль служила непрестанным напоминанием, а то и вовсе сжигали заражённых на костре, соединяя последних с Первородным пламенем.
Многие приносили молитвы, чтобы я вернул их родственников, потерянных в бездне забвения, и я действительно мог это сделать… но не торопился.
Сперва я хотел разобраться в природе происходящего и понять, что именно планирует Безымянная (очевидно, что это было именно её рук дело).
У каждого из Нас был собственный взгляд на мироздание, который Мы считали единственным верным. Проникая в мой мир, источник моей веры, Безымянная пыталась отравить его семенами своей идеологии. Следовательно, если я действительно хотел победить, мне нужно было осознать её мировоззрение и разрушить его на фундаментальном уровне.
В некотором смысле наша битва представляла собой философские дебаты.
Моё творение выступало своеобразной площадной, на которой каждый из нас мог продемонстрировать своё идеальное представление о том, как именно должна выглядеть реальность.
На моей стороне было то преимущество, что я был создателем этого мира, а значит местные обитали и даже законы бытия изначально придерживались именно моей идеологии, но это не значит, что последняя не могла быть разрушена под напором неоспоримых аргументов.
Про туман тоже не стоит забывать. Я и Безымянная оба могли творить чудеса, однако на это расходовалась драгоценная энергия, которую следовало припасти на крайний случай.
Поэтому Безымянная вряд ли станет лишать вообще всех людей воспоминаний. Я смогу её остановить, если она попытается. Цель её, однако, состояла не в этом, а в том, чтобы сделать свою идеологию наиболее привлекательной. Чтобы люди сами хотели потерять воспоминания, чтобы они видели эту версию мира — в которой никто ничего не помнит, ни дурного, ни хорошего, но просто существует в моменте, в маленьком шарике текущего дня и текущего мгновений среди затуманенного бытия, — наиболее привлекательной.
И действительно, если сперва люди противились забвению и считали его хуже смерти, вскоре в этой уверенности появились первые трещины. Как ни странно, первыми поддавались именно те, кто прежде ненавидел и боялся болезнь сильнее всего, а именно забытые родственники Тех, кто уже заразился.