Реакторы гудели, отдавая плотные пакеты энергии. Я чувствовал, как тело начинает требовать плату: замедление реакции, тяжесть в суставах, тупая боль под доспехом. В какой-то момент пришлось принять удар сознательно, потому что уходить было уже некуда.

Доспех выдержал.

Я — тоже.

Последний Меченный держался дольше остальных. Упрямо, молча, без попыток отступить. Он бил точно, экономно, будто понимал, что шанс только один. Я позволил ему подойти ближе, чем стоило, и ответил тогда, когда он вложился полностью.

Клинок прошёл насквозь.

Он ещё стоял секунду, не понимая, что произошло, а потом медленно осел на колени и упал лицом в песок.

Я остановился.

Не сразу понял, что больше никто не движется.

Тишина вернулась осторожно, словно проверяя, не ошиблась ли. Ветер прошёл по полю боя, сдвинул пепел, перевернул обрывки следов. Энергия рассеялась, фон выровнялся.

Я остался один.

Стоял, тяжело дыша, и не чувствовал ни радости, ни облегчения. Только пустоту и усталость, которые нельзя было снять ни реакторами, ни волей.

Бой закончился.

И это было всё, что имело значение.

Я выдохнул и только потом понял, что до этого дышал урывками.

Воздух входил рывками, застревал где-то под ключицами, выходил со свистом сквозь сжатые зубы. Песок под ногами тёплый, почти горячий, и в этом было что-то неправильное: мир полумёртвый, солнце чужое, а земля будто всё ещё помнит огонь дракона и удары магии.

Доспех держал форму, но не выглядел цельным. По поверхности гуляли редкие разряды, как остаточные судороги. Внутри что-то стягивалось и отпускало, будто защита пыталась одновременно залатать меня и не развалиться. Я провёл ладонью по боку. Пальцы встретили липкую влагу. Крови почти не было — только след, который доспех уже забрал, размазал, закрыл.

Боль не отпускала. Она сидела в плечах, в шее, в пояснице. Тупая, вязкая, без острых пиков. Та, что не заставляет вскрикнуть, но постепенно съедает внимание и делает каждую мысль тяжелее.

Я прислушался к фону.

Четыре реактора работали. Их отклик ощущался иначе, чем раньше — не как чужая махина, которую я дёргаю за провода, а как система, которая уже включила меня в схему. Поток шёл ровно, почти ласково, но в этом и была угроза. Слишком легко. Слишком доступно. Слишком заметно.

Я усмехнулся, и усмешка получилась кривой.

— Ну давай, — пробормотал я в пустоту. — Смотри, запоминай.

Пустыня молчала. Никаких криков, никаких шагов. Только ветер, который опять начал работать по привычке, сглаживая следы, засыпая воронки, уводя запах озона. И всё равно в воздухе висела память: горечь сожжённой магии, резкость металла, кислый привкус чужой энергии.