Я начал собирать их.

Заставил двигаться так, как мне нужно.

Шаг влево — левый идёт за мной. Полшага назад — правый пытается догнать, забывая про опору. Я держал клинок низко и не махал им зря. Каждый раз, когда они тянулись вперёд, я отвечал движением, которое сбивало их равновесие: рез по голени, удар по кисти, толчок в плечо через щит доспеха.

Они всё ещё были сильными. Удары прилетали, доспех гудел от отдачи, в голове звенело так, будто кто-то тряс колокол под ухом. Но они начали мешать своим.

И это почувствовали все.

Один из троих основных снова дал знак — уже резче, почти раздражённо. Ведущий попытался вернуть протокол. Центровой усилил давление, как будто хотел меня наказать за то, что я двигаюсь слишком свободно.

А нетерпеливый слева сорвался окончательно.

Он попробовал усилиться.

Я увидел это по тому, как у него поменялся рисунок вокруг тела: контуры стали толще, плотнее, и в воздухе проступила та самая «невидимая стена», в которую упираются Меченные, когда лезут выше. Он упёрся в неё — и вместо того, чтобы отступить, начал давить.

Снаружи это выглядело как злость. Внутри — как попытка вырвать себе лишний уровень зубами.

Он ударил снова по площади. Уже грубее.

Песок под ногами местами схватился стеклянной коркой, воздух дернулся, как ткань на ветру. И я увидел, как остальные вынуждены сдвинуться, чтобы не попасть под собственную волну.

Строй дал трещину.

Небольшую, но настоящую: не «они растерялись», а «между ними появилась щель». Центровой оказался на долю секунды без идеального прикрытия. Ведущий вынужден был выбирать: держать рисунок или спасать своих от "дружественной" ошибки.

Я выбрал за него.

Шаг — в щель. Плечо вниз, щит доспеха чуть вперёд. Клинок — коротко, по руке, которая держала ритм. Сбивая стратегию. Пусть займётся ранением, пусть злится, пусть пытается закрыться — мне нужно было их разделить.

И впервые за весь бой у меня появился настоящий шанс сделать это: вытащить двух неопытных чуть дальше вперёд, так, чтобы остальные не успели закрыть их своей дисциплиной.

Сетка ещё держалась, но теперь она была не идеальной рамкой.

Она стала натянутой верёвкой.

А верёвки рвутся, если тянуть правильно.

Я уже видел, как трещина в их строе превращается в щель. Оставалось сделать неприятное — влезть в неё по локоть и не дать им сомкнуться обратно.

Правый “злой” хромал, но держался. Протокол глушил боль так, что он даже не пытался беречь ногу — просто переставлял её, как деталь. Упрямый кусок системы. И опасный: такие не отступают, пока их не выключит кто-то сверху… или я.