Я невольно замедлил шаг. До сегодняшнего дня столица существовала для меня лишь на страницах учебников и в рассказах преподавателей. Там она всегда выглядела идеальной: величественной, безупречной и почти недосягаемой. Реальность оказалась намного интереснее. Она шумела, спорила, смеялась, торговалась и совершенно не походила на парадную картинку, которую обычно рисуют в официальных хрониках.

Кассий заметил мой взгляд и довольно улыбнулся.

— Узнаю это выражение лица. Почти у всех приезжих оно появляется в первые минуты. Кажется, будто попал в сердце Империи, а потом вдруг понимаешь, что сердце не умеет работать тихо.

Я еще раз посмотрел по сторонам.

— Если честно, ожидал увидеть куда больше пафоса. После дворца казалось, что каждый второй здесь обязан говорить высоким слогом и ходить так, будто за ним постоянно играет гимн.

Кассий тихо рассмеялся.

— Это потому, что тебя слишком долго держали рядом с чиновниками. Попробуй провести неделю среди торговцев, и ты быстро поймешь, насколько изобретательно люди умеют выражать мысли без единого официального слова. Империя держится не только на тех, кто подписывает указы. Она держится на людях, которые с пяти утра открывают лавки, чинят мосты, пекут хлеб и вечером ругаются с соседями из-за цены на уголь.

Мы неспешно двинулись вдоль центральной улицы. Люди узнавали Кассия гораздо чаще, чем я ожидал. Кто-то уважительно здоровался, кто-то просто кивал, а один пожилой сапожник даже вышел из мастерской, чтобы крепко пожать ему руку. Никакой показной почтительности не было. Они разговаривали так, словно знали друг друга много лет, и именно это удивляло сильнее всего.

Когда мы отошли достаточно далеко, я не выдержал.

— Можно задать вопрос? Только честно.

— Если вопрос не касается моего возраста или долгов, то вполне.

— Ты ведь явно занимаешь не последнюю должность при Императоре. Почему с тобой разговаривают так… обычно?

Кассий на несколько секунд задумался, словно подбирал слова.

— Потому что должность заканчивается там, где начинается человек. Если люди улыбаются тебе только из-за мундира, значит, однажды они перестанут улыбаться, когда ты его снимешь. Мне всегда больше нравилось, когда сначала здороваются со мной, а уже потом вспоминают, где я работаю.

Я ничего не ответил. Эта мысль прозвучала настолько просто, что спорить с ней не хотелось. Чем дольше я узнавал Кассия, тем труднее было представить его человеком, который целыми днями сидит на государственных совещаниях. В нем не было холодной надменности, которой я почему-то ожидал от приближенного Императора. Наоборот, рядом с ним исчезало ощущение, будто каждое слово нужно сначала взвесить, а уже потом произнести.