Нина вытащила их и положила на стол.

Крестьяне, стоявшие у входа, зашептались.

— Я же говорил, — сказал кто-то. — Ничего не выйдет.

— Бабка Верея говорила — не женское это дело.

— Глина есть глина. Из нее горшки лепить, а не…

— Тихо! — оборвал Олаф.

Нина слышала все. Она стояла, глядя на груду бракованных черепков, и чувствовала, как внутри поднимается отчаяние.

«А что, если я ошиблась? Что, если этот мир другой? Что, если глина не та, температура не та, глазурь не работает?»

Она закрыла глаза.

«Ниночка, — сказал ей отец однажды, после того как она загубила три партии подряд. — Фарфор — это не химия. Фарфор — это характер. Ошибаться — нормально. Сдаваться — нет.»

Нина открыла глаза.

— Еще раз, — сказала она. — Олаф, неси новую глину. Меняем пропорции.

Восемь экспериментов.

Восемь раз она замешивала глину — меньше кварца, больше полевого шпата, другая зола, другая температура. Сорок раз она меняла рецепт глазури — больше флюса, меньше руды, другая основа.

Она спала по два часа в сутки. Ела на ходу. Лизхен плакала по ночам, умоляя ее отдохнуть.

— Госпожа, вы убьете себя!

Как-то раз она сильно обожглась — капля расплавленной глазури упала на руку, оставив глубокий ожог. Нина завязала рану тряпкой и продолжила.

Под конец она чуть не спалила мастерскую — печь раскалилась слишком сильно, из топки вылетели искры, загорелась солома на крыше. Крестьяне прибежали с ведрами, затушили.

Олаф стоял перед ней, красный от злобы.

— Госпожа, вы нас всех угробите!

— Не угроблю, — сказала Нина. — Дайте мне еще несколько попыток.

Олаф посмотрел на нее. Потом сплюнул.

— Не обессудьте, госпожа, — сказал он. – Еще один такой случай, и мы уходим.

Нина кивнула.

— Хорошо.

Когда староста ушел, она стояла, глядя на обгоревшую крышу, и вдруг почувствовала, как по щеке течет слеза от бессилия. Нина сжала руки в кулаки и снова принялась за работу.

Еще один эксперимент. Полный провал — трещины по краям.

Еще — глазурь потемнела, стала черной.

Еще — форма не держалась, чашка оплыла в лепешку.

Еще — Нина случайно разбила готовую чашку, когда вынимала из печи. Руки дрожали от усталости.

— Последний, — сказала она Лизхен. — Сороковой.

— Госпожа, — прошептала та. — У нас нет больше глины. Вернее, глина есть, но вы не спите три дня, вы не едите, вы…

— Принеси глину, — перебила Нина. — Я сказала – принеси глину.

Последний эксперимент.

Нина замесила глину медленно, осторожно, как учил отец — не торопясь, чувствуя каждую песчинку. Она добавила в массу совсем немного — на кончике ножа — оловянных опилок, которые нашла в старом сарае. Для блеска.