Пигмент она смешивала в ступе три часа.
Марганцевая руда — фиолетово-коричневая, с блестящими вкраплениями. Окись меди — зеленая, почти ядовитая. Флюс — из толченого кварца, золы лещины и полевого шпата, который она нашла в обрыве у старой мельницы.
— Три к одному, — бормотала она. — Три части руды, одна часть меди. Две части флюса на одну часть пигмента. Температура — тысяча четыреста. Время — двенадцать часов.
Она вылепила несколько тонкостенных изящных чашек.
Таких, какие делала тысячи раз в прошлой жизни. Не идеальные — руки тряслись, не слушались, — но близкие к идеалу.
Потом взяла кисть.
Самую тонкую из всех, что смогла сделать – с щетинкой на конце, зажатой деревянной трубочкой и обмакнула ее в пигмент.
Рисунок родился сам собой.
Узор, который жил в ее голове все эти дни. «Морозная вязь» — ветвистые линии, переплетающиеся, как иней на зимнем окне. Тонкие, изящные, они расходились от центра чашки к краям, как узоры инея на стекле, как что-то живое и прекрасное.
Нина рисовала и чувствовала, как внутри нее отпускает. Как уходит напряжение этих недель. Как мир становится тише.
— Госпожа, — прошептала Лизхен, заглядывая через плечо. — Это… красиво. Очень красиво. Что это?
— Я назвала это «Морозная вязь», — сказала Нина, не отрываясь. – Моя последняя наработка.
Она поставила чашки в печь. Закрыла дверцу. Подожгла лучину и помолилась всем богам, которых знала, и тем, которых не знала тоже.
На рассвете она открыла печь.
И заплакала.
ГЛАВА 13
Чашка стояла на полке — белая, тонкая, звонкая. Глазурь лежала ровно, без подтеков. «Морозная вязь» — сине-бирюзовая, с легким фиолетовым отливом, цвета морской волны в бурю — переплеталась на стенках, как настоящий иней.
Нина взяла чашку в руки. Постучала ногтем — дзинь. Чистый, высокий звук, как колокольчик. Поднесла к свету — фарфор просвечивал, как яичная скорлупа.
— Получилось, — прошептала она. – Всеблагие, или кто тут у них есть — получилось.
Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с сажей и глиной. Она стояла в полуразрушенной мастерской, в простом холщовом платье, с обожженной рукой, и плакала от счастья.
— Лизхен! — крикнула она. — Лизхен, беги сюда! Смотри!
Лизхен прибежала, запыхавшись, и замерла на пороге.
— Госпожа… это… это то самое? Фарфор?
— Фарфор, — кивнула Нина, протягивая чашку. — Потрогай.
Лизхен взяла чашку дрожащими руками. Провела пальцем по глазури. Постучала ногтем — дзинь.
— Она… она поет, — прошептала служанка. — Госпожа, она поет!
— Поет, — сказала Нина. — И будет петь. Мы сделали это, Лизхен. Мы сделали фарфор.
Она прижала чашку к груди, закрыла глаза.