Вадька слегка наклоняется, и наши плечи соприкасаются.

Фургон останавливается, и кажется, будто мы движемся в замедленной съемке. Все происходит быстро, но все равно недостаточно быстро.

Через входную дверь.

Нам не приходится просить Луку вести себя тихо — он инстинктивно все понимает. Сначала его пальцы переплетаются с моими, но он идет медленно, а время поджимает. Не говоря ни слова, Вадька подхватывает его на руки.

Сердце переворачивается в груди.

Только когда за нами запирается входная дверь, я понимаю, что все это время задерживала дыхание.

Щелк.

Окончательный звук.

Словно спущенный курок.

Со свойственной ему тихой точностью Вадька проводит нас через дом в комнату, где мы жили. Проверяет окна, включает сигнализацию, убеждается, что за нами никто не проследил. Его черная рубашка испачкана сажей и чем-то более темным.

Лука все еще у него на руках. Большой палец во рту, маленький кулачок сжимает ткань воротника Вадьки.

После засады он так и не отпустил отца.

Как и я.

Мы в безопасности.

Пока.

Я сажусь на край дивана и прижимаю пальцы к вискам. Весь мир слегка накреняется влево.

Слышу шаги Вадьки.

Затем тишину.

Потом…

Тихий шелест.

Он завернул Луку в одеяло и уложил в соседней комнате. Мальчик не шевелится. Только дышит глубоко и медленно, словно наконец получил на это разрешение.

Вадька присаживается передо мной на корточки, широко расставив колени и уперев руки по обе стороны от моих ног.

— Ты дрожишь.

Я открываю рот.

Закрываю.

Мне нечего сказать. Ничего храброго. Никакой колкости. Никакого острого, как колючая проволока, ответа.

Я говорила ему, что хочу бежать. Что хочу спрятаться. Но теперь будущее впереди — по многим причинам — кажется неопределенным и пугающим.

Я лишь шепчу: — Я не знаю, как прийти в себя.

Он кивает, словно понимает.

Конечно, понимает.

Он живет на войне гораздо дольше меня.

— Тогда не надо, — говорит он. — Просто сиди. Позволь мне.

Он встает и уходит на кухню. Я ожидаю, что он погрузится в разработку тактики, исчезнет в бесконечном вихре своей ярости и желания нас защитить.

Но вместо этого…

Он открывает шкаф, достает пачку макарон и бросает ее на столешницу. Берет кастрюлю, словно сегодня самый обычный вторник.

— Ты… готовишь ужин? — спрашиваю я все еще разбитым голосом.

— Ты ничего не ела.

— Я не голодна.

Он бросает на меня взгляд, способный напугать настоящего преступника.

— Неважно. Тебе нужно поесть, малышка.

Малышка.

Эх.

Часть моих невидимых доспехов сползает с плеч.

Здесь я в безопасности.

Я с Вадькой.

Вода закипает, и он молча работает. Размеренно, методично. Рукава закатаны, предплечья уже припорошены мукой, пока он нарезает что-то зеленое и притворяется, будто не наблюдает за мной краем глаза.