Я качаю головой и беру ее за руку.

— Рут, — тихо произношу я. — Мне плевать на гордость. Для меня важна ты. И ты должна знать то же, что знала твоя сестра.

Возможность произнести — твоя сестра — без вины, без такой острой боли, от которой невозможно дышать, кажется настоящим прогрессом.

— Если ты со мной, значит, ты в братве Копыловых. Отсюда не сбегают. Мы не переезжаем, не прячемся и не принимаем решений, которые не затронут каждого гребаного члена семьи.

Она замирает.

Глаза широко распахнуты.

Она едва дышит.

Я наклоняюсь ближе.

— А взамен ты становишься одной из них. Одной из нас. Каждый ублюдок в братве будет защищать тебя как родную. У тебя не возникнет ни одной потребности, которую мы не удовлетворим. Тебя будут защищать. О тебе будут заботиться.

Я с трудом сглатываю.

— Семья.

Разве в конечном счете не в этом весь смысл?

В любви и семье. В дружбе, которая преодолевает любые границы и не знает пределов.

В любви и войне.

Смерти и жизни.

Она выдерживает мой взгляд и кладет ладонь поверх моей. Затем тянется через стол и придвигает к себе карту.

— Хорошо, — говорит она. — Тогда будем планировать вместе.

Это не капитуляция.

Нечто более глубокое.

Доверие.

И мне кажется, что она решилась на что-то, о чем пока не заговорила. Словно смотрит в лицо страху, за который долго цеплялась, но который больше не держит ее в своей власти.

Я хочу спросить, что это такое. Чего она боится. Что ей нужно.

Но Рут дорожит независимостью, и теперь я понимаю: это часть ее внутреннего процесса. Если мне нужно ее доверие, я должен дать ей пространство и позволить делать все по-своему.

В ее собственном темпе.

Она встает и ненадолго уходит. Говорит, что почистит зубы.

Но не возвращается.

Не сразу.

Через десять минут я проверяю спальню.

Ее там нет.

В ванной все еще горит свет.

Черт.

С ней все в порядке?

Я один раз стучу.

— Рут? — Голос звучит резче, чем я собирался. — Рут?

Ответа нет.

Слышу, как она шмыгает носом. Бешено колотящееся сердце немного успокаивается, но не до конца.

Я медленно открываю дверь.

Она стоит посреди ванной босыми ногами на плитке.

Дрожит.

В руках пластиковая палочка, словно только что взорвавшаяся у нее в ладонях.

И мое сердце останавливается.

Погоди.

Что?

Она поднимает глаза, губы приоткрываются.

— Тест положительный, Вадька.

И начинает плакать. Она моргает, и по щекам катятся крупные горячие слезы. Шмыгает носом, а я не способен мыслить ясно.

Делаю шаг вперед, и она вздрагивает — не отступает, а словно сжимается внутри, готовясь услышать от меня что-нибудь.

Что-нибудь жестокое.

Потрясенное.

Холодное.

Но я молчу.