Я ему подмигиваю.

— Что окажусь в самом центре военных планов бога братвы.

— Ты не просто оказалась в центре событий, — отвечает он. — Теперь ты и есть их центр.

Я тихо и горько смеюсь.

— Я не хотела иметь настолько большое значение.

Он слегка поворачивает голову — ровно настолько, чтобы я заметила, как дергается мышца на его челюсти.

— Ты всегда его имела. Вспомни, что говорила тебе Мария, Рут. Не становись меньше ради кого бы то ни было. Ни ради меня, ни даже ради самой себя.

Я киваю.

Он прав.

Я это знаю.

Мы снова сидим молча, и я кладу голову ему на плечо. Мне нравится вот так находиться рядом с ним.

А затем слова вырываются, словно оголенный провод: — Мне страшно.

— Хорошо.

Наконец он смотрит на меня.

— Значит, ты понимаешь, что поставлено на карту.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— А если я сбегу?

— Я тебя найду.

Он говорит без гнева.

Без угрозы.

Просто констатирует факт.

— Но не думаю, что ты сбежишь.

— Почему?

Он долго меня изучает.

А затем отвечает: — Потому что впервые в жизни тебе есть что защищать — нечто большее, чем твой страх.

Я опускаю глаза на ладони, обхватившие едва заметную округлость живота.

Горло сжимается. Между нами гуляет ветер, но Вадька рядом — теплый и надежный.

Поэтому я придвигаюсь ближе.

Его рука инстинктивно обнимает меня за плечи.

И на одно мгновение война перестает иметь значение.

Мы сидим так, пока небо не начинает сереть.

Я лежу, свернувшись рядом с Вадькой, чувствуя больше покоя, чем когда-либо в жизни. Его тепло просачивается в мою кожу, успокаивая хаос в венах, и на мгновение кажется, что, может быть — только может быть, — мы в безопасности.

Но я знаю, что это ненадолго.

Иначе быть не может.

Не тогда, когда нас по пятам преследуют адские гончие.

Он говорит, что мы воюем, но что это вообще значит? Как выглядит война в этом мире?

Я жила достаточно близко к нему и считала, что все понимаю. Убеждала себя, будто знаю, каково быть частью чего-то темного и жестокого.

Но я ошибалась.

Я не знала.

И до сих пор не знаю.

— Я люблю тебя, — шепчет он, касаясь губами изгиба моего уха. — Так сильно тебя люблю. Послушай… если бы у нас было больше времени, если бы мы могли поступить иначе, я бы сделал все как положено. Но ты ждешь ребенка, а о моем мире я могу точно сказать одно: здесь все происходит быстро. Мы действуем быстро. У нас нет роскоши принимать решения не торопясь. На кону у нас гораздо больше, чем у обычных людей.

Он одаривает меня своей кривоватой улыбкой — наполовину извинение, наполовину предупреждение, такой милой и горячей, что в груди становится теплее.

Я думаю о его маленьком сыне, спящем в соседней комнате, и о крошечной жизни, растущей внутри меня.