Домой я еду без музыки. Тишина не тяжелая.

Просто наполненная.

Иногда мне все еще мерещатся призраки по углам. Но этот дом — наш дом — чист.

Безопасен.

Никаких пятен крови на полу. Никаких воспоминаний о ночи, когда погибла Мария. Никаких теней, пропахших старым горем.

Когда я открываю входную дверь, меня окутывает аромат чего-то теплого и чесночного. Тошнота уже прошла, и теперь я умираю от голода.

В конце концов, я ем за двоих.

Лука сонно обнимает меня, широко зевая, а затем исчезает в коридоре — перед ранним сном ему нужно немного отдохнуть в одиночестве.

Сердце болезненно сжимается.

Но останавливает меня все остальное.

Стол.

Зажженные свечи. Причем не ароматические, а настоящие, высокие, с воском, стекающим в изящные маленькие блюдца.

Хорошие тарелки.

Настоящие салфетки.

Тканевые, как в ресторане.

В доме идеальная чистота. Наверное, сегодня приходила клининговая служба. Все сверкает: отполированные полы, окна без единого пятнышка, в воздухе пахнет цитрусовым чистящим средством.

Мотоциклетная куртка Вадьки висит на крючке.

Ботинки аккуратно стоят у двери.

Я прохожу дальше и замираю.

Потому что он на кухне.

На нем темный лонгслив с рукавами, закатанными до локтей. Волосы влажные после недавнего душа, челюсть гладко выбрита. Он поворачивается ко мне с тем тяжелым, полуприкрытым взглядом молчаливого одобрения, от которого я каким-то образом до сих пор чувствую себя обнаженной.

На столе стоят тарелки. На одной — лосось на гриле и плов из дикого риса. Другая завалена продуктами, которые я смутно узнаю по приложению для беременных, скачанному две недели назад и удаленному через три дня.

Он замечает мой взгляд.

— Я погуглил, — просто говорит он, кивая на еду.

Уголок моего рта дергается.

— Я так и поняла.

Я оставляю сумку возле скамьи, снимаю куртку и выдыхаю.

В кои-то веки мне никуда не нужно спешить.

Не нужно оглядываться.

Не нужно справляться со всем в одиночку.

Он протягивает стакан воды.

— Важно поддерживать водный баланс.

Я прищуриваюсь.

— Ты что… вьешь гнездо?

— Нет. Я защищаю своего ребенка.

Он ухмыляется.

Мои брови взлетают, но я не спрашиваю, кого именно из нас он имеет в виду.

— Своего ребенка?

Он уже отодвигает для меня стул.

— Веди себя прилично, маленькая вредина.

Я смеюсь, но теперь смех звучит мягче. Пальцы касаются края стакана.

В груди растет что-то теплое.

А когда он садится не напротив, а рядом и прижимается бедром к моему, словно именно там ему и место, тепло разгорается, как пламя на сухом дереве.

Некоторое время мы едим молча. Слышен лишь редкий звон столовых приборов. За окном с тихим гудением зажигаются уличные фонари. Где-то дальше по улице лает собака.