А потом он тихо и благоговейно протягивает руку и кладет ладонь мне на живот.

Я замираю.

Горло сжимается.

Его ладонь широкая, теплая, надежная. Он ничего не говорит. Даже не смотрит на меня.

Только наблюдает за собственной рукой, накрывшей мой округлившийся живот.

Я медленно выдыхаю.

— Я просто не знаю, как с этим справлюсь. Не уверена, что смогу стать хорошей матерью…

Он поднимает на меня глаза.

— А я в тебе уверен. И ты не одна.

Больше он ничего не говорит.

И мне больше ничего не нужно.

Потому что это не тот мужчина, который когда-то напивался, чтобы уснуть на диване.

Не силовик, без колебаний пускающий пули людям в головы.

И даже не скорбящий вдовец, который раньше вздрагивал при виде меня.

Это Вадька.

Мужчина, который накрывает стол, зажигает свечи и изучает полезные продукты, пока город спит.

Мужчина, благоговейно держащий ладонь на моем животе.

И каким-то невероятным образом я ему верю.

Позднее, когда посуда вымыта, а Лука крепко спит, я стою перед зеркалом и чищу зубы. Вадька подходит сзади, обвивает руками мою талию и снова кладет ладонь на живот.

Я прислоняюсь к нему.

В зеркале наши глаза встречаются.

Вместе мы похожи на нечто заново восстановленное, и несломленное.

ВАДЬКА

На коробке было написано:Требуется сборка.

Она лгала.

Детали кроватки разбросаны по полу детской — планки из светлого дерева, непонятные винты и расплывчатые схемы, похожие на древние иероглифы. На полу валяется инструкция, согнутая и брошенная после четвертой страницы, потому что ее явно писал человек, ни разу в жизни не державший в руках гаечный ключ.

Я стою на коленях посреди этого хаоса, нахмурив брови. Одной рукой удерживаю наполовину собранную боковую стенку, другой с хирургической точностью затягиваю болт.

Детская почти готова.

Позади меня Рут прислонилась к дверному косяку, сложив руки на животе. Она босиком, в одной из моих футболок, завязанной узлом на бедре. Волосы растрепаны, а глаза невозможно мягкие.

Последние несколько минут она ничего не говорит.

Просто наблюдает.

Молча.

Задумчиво.

— Ты и правда это делаешь, — бормочет она. — Силовик братвы превратился в сборщика детских кроваток. Мы вступаем на неизведанную территорию.

Я ворчу, но улыбаюсь.

Она подходит ближе, босые ступни бесшумно ступают по ковру. Пальцы скользят по верхней перекладине кроватки, а затем опускаются на мое плечо.

— Знаешь, — тихо и дразняще говорит она, — ребенок здесь спать не будет.

Я моргаю.

— Что?

Она улыбается так, словно ответ очевиден.

— Никаких отдельных комнат. Я не собираюсь в два часа ночи тащиться через весь дом с орущим младенцем, пока ты притворяешься, что ничего не слышишь.