Рафаил наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

— Брат, я был точно в таком же положении.

Знаю.

Я отчетливо помню то время. Именно тогда отец впервые меня ударил, а я ударил в ответ.

— Мне было восемнадцать, когда родители умерли и оставили все на меня. За одну ночь я, блядь, стал и отцом, и паханом. Я не мог позволить себе развалиться. — Он качает головой. — В день похорон я предал земле родителей, а потом отправился прямиком в мясную лавку и перерезал глотку предателю, решившему воспользоваться нашей временной слабостью. Гребаный мудак задолжал нам и решил сбежать. Думал, горе сделало меня мягким.

Я киваю.

Этого я не знал. Тогда я еще не состоял в братве.

— Хочешь дать волю чувствам, Вадька? Сделаешь это после войны. Когда будешь уверен, что сын в безопасности. Когда будешь знать, что утром можно проснуться и не сомневаться: солнце снова взойдет.

Голос Рафаила рассекает туман у меня в голове и проникает глубже любого клинка.

Я на него не смотрю. Не свожу глаз с красных точек, пульсирующих на экране и сияющих, словно свежие раны.

Цели.

Одна из них выглядит странно.

Я так сильно стиснул челюсти, что чувствую пульсацию за ушами.

Или это болит голова?

Я уже не понимаю.

— Я никогда не стану говорить, что тебе пора прекратить горевать, — хрипло произносит Рафаил.

Он говорит, опираясь на собственный опыт.

— Не знаю, проходит ли это когда-нибудь окончательно. Но я говорю тебе: преврати горе в оружие, пока кто-нибудь невинный не попал под перекрестный огонь. Стань гребаным чудовищем, которого они до смерти боятся. Не безрассудным психом, палящим во все стороны без подготовки. Не человеком, который выжег себя дотла и теперь слишком измотан, чтобы явиться, когда он нужен.

Я резко вскидываю на него глаза.

Он не утверждает, что я уже стал таким. Просто предупреждает, что это может произойти.

Мы оба видели подобное раньше.

И оба знаем, что можем увидеть снова.

Я думаю о Матвее. О том, как он видел смерть сестры. Как погиб его брат — от руки самого Матвея, потому что предал его. Но Матвей продолжал приходить и выполнять свой долг даже после того, как выяснилось, что родители тоже его предали, что вся его гребаная семья ничего не стоила.

И все же он по-прежнему здесь.

Но теперь он влюблен, и мне интересно, было бы все так же, случись это сейчас.

Я подавляю желание огрызнуться на Рафаила — срабатывает старый защитный механизм. Мог бы сказать, что делаю все возможное. Что в одиночку воспитываю сына. Что каждый гребаный день прохожу сквозь призрак своей погибшей жены.

Но я знаю его.

И знаю себя.