Надо его переложить.

А кристаллы вообще нужно как-нибудь очищать?

— Можно мне еще взбитых сливок, мама?

Сердце подскакивает к горлу. Глаза застилают внезапные жгучие слезы.

Но Лука осекается и быстро качает головой.

— Нет. Не мама. Прости.

От его тихого детского голоса, такого осторожного и мягкого, когда он произносит прости, сердце разбилось бы у кого угодно.

Мое раскалывается надвое.

Я приседаю перед ним, смотрю в глаза и заставляю себя улыбнуться сквозь слезы.

— Все хорошо, малыш. Я ведь немного на нее похожа, правда?

Он едва заметно кивает. Потом снова опускает взгляд на блинчики и больше почти ничего не говорит.

— Вот. Можешь взять еще немного взбитых сливок.

— Ты даешь мне больше, чем папа.

Разумеется, даю.

Вадька тот еще Скрудж.

Съест слишком много взбитых сливок — заболит животик…

Я закатываю глаза, глядя в пустоту, и снова поворачиваюсь к посуде, торопливо вытирая лицо, пока Лука не заметил.

— Нам нужно съездить в магазин и купить продукты. Хочешь поехать с тетей?

— Да! Я буду тебе помогать, — отвечает он, восторженно болтая маленькими ножками.

Я оглядываюсь через плечо и улыбаюсь, хотя в груди что-то болезненно сжимается.

Знаю, глядя на него, Вадька видит только Марию: те же ясные глаза, те же розовые щеки, те же мягкие каштановые кудряшки, идеально обрамляющие лицо.

Но и на папу Лука очень похож.

У него рот Вадьки — с таким же строгим изгибом губ, сильная челюсть и ямочка на подбородке. И хотя лицо все еще по-детски круглое, я уже вижу: однажды его черты станут резче. Приобретут ту же суровость, что и лицо Вадьки. У него такие же темные брови и такое же тихое, серьезное выражение.

Я отворачиваюсь.

Почему я думаю об этом именно сейчас?

Одни дети точные копии своих мам. Другие похожи только на пап. А некоторые, как Лука, представляют собой идеальное сочетание обоих родителей.

Телефон вибрирует от сообщения, и сердце снова подскакивает к горлу: я по-глупому надеюсь, что это Вадька.

Да что, черт возьми, со мной творится?

Но ничего не могу с собой поделать. Эти короткие разговоры — несколько неловких, странных сообщений — стали самым волнующим событием за последние месяцы.

Самым сильным… чувством за последние месяцы.

Я не до конца понимаю происходящее, но наша общая скорбь почему-то делает мою ношу немного легче. Будто я тащила ее за собой, а он молча подошел, встал рядом и помог мне нести.

Когда я остаюсь одна или, что еще хуже, нахожусь среди людей, скрывать горе кажется невозможным.

Но от Вадьки его прятать не нужно.

И поэтому нести эту ношу становится легче.

— Я скоро пойду в школу, тетя, — говорит Лука, болтая ногами под столом и допивая сок.