И снова чувствую себя той юной девочкой, которая сидела дома и наблюдала, как старшая сестра влюбляется и делит с кем-то еще бремя заботы о нашей матери.

Пока Мария была жива, она руководила всем, что касалось мамы: добивалась необходимой помощи и устроила ее в специализированный пансионат. Она заботилась обо мне, когда мама не могла, и точно поняла, когда мать пора было поместить в учреждение.

Вадька ей помогал.

Разумеется, помогал.

Он всегда так поступал.

Получается, в подростковые годы он сделал для меня больше, чем мама за всю свою жизнь. Хотя ей самой требовался опекун.

— Я думала, у тебя чрезвычайная ситуация.

Почему мой голос звучит так резко и сердито?

Почему я всегда чувствую себя резкой и сердитой?

Я больше не хочу испытывать подобное.

От этого кажусь себе хрупкой, готовой в любой момент треснуть.

— Так и есть, — тихо отвечает он. — Но Мария хотела бы, чтобы я приехал.

Значит, он приехал не ради меня, а из чувства долга перед моей покойной сестрой.

Почему-то от этого не становится легче.

Тут звонит телефон. Снова медсестра.

— Я приехала, — раздраженно сообщаю я.

— Второй этаж. Только поторопитесь.

Господи.

Я запихиваю телефон в карман, и брови Вадьки взлетают вверх.

— Нора?

— Подожди, ты знаешь ее по имени?

— Да. Однажды она попыталась устроить подобное дерьмо Марии.

— Однажды?

Он посмеивается. Мы стоим уже достаточно близко, чтобы я уловила запах его кожаной куртки.

Почему он должен так охренительно пахнуть?

— Да. Во второй раз я пришел вместе с Марией.

Я чувствую, как напрягается челюсть.

— Ну уж нет, это несправедливо. Она обращалась с моей сестрой как с дерьмом, но стоило появиться мужчине — и сразу начала вести себя прилично?

— А кто сказал, что жизнь справедлива, Рут?

Лжецы.

Вот кто.

— Если честно, не уверен, что дело в том, что я мужчина, — прагматично добавляет он. — Ты удивилась бы, узнав, на что люди готовы пойти из страха перед братвой.

Я закатываю глаза, радуясь, что на мне солнцезащитные очки и он этого не видит.

Когда я так делаю, в его глазах появляется странное выражение, а челюсти сжимаются.

Войдя в здание, мы проходим дальше без проверки документов. Здесь нас хорошо знают.

Первой нас замечает Джози, старшая медсестра на мамином этаже.

— Как хорошо, что вы приехали, — говорит она с сочувствием.

Она всегда была доброй.

— Но как ты сама? — мягко спрашивает Джози.

К горлу подкатывает ком.

Ненавижу быть настолько хрупкой, что от малейшего проявления доброты начинаю таять.

Я должна быть сильнее.

— У меня все хорошо. А у вас? — с трудом отвечаю я.

— Ох, тоже хорошо, хорошо, — тихо говорит она. — Моя собака родила щенков, поэтому я всю ночь не спала, ухаживала за маленькими сорванцами. А в остальном жаловаться не на что. Они такие милые.