И тут он оказывается рядом.

Прижимается лбом к моему, обхватывает лицо ладонями.

— Все хорошо, Рут.

И я не понимаю, почему он меня успокаивает.

От чего именно, по его мнению, мне требуется утешение?

Голос расслабленный, почти убаюкивающий. Он наклоняется и нежно целует меня в висок, словно я нечто драгоценное.

А потом я осознаю…

На нем только боксеры. И эти боксеры совершенно не скрывают эрекцию. У него охренительно стоит.

Обнаженная грудь. Греховно сексуальное тело. Татуировки тянутся по рукам, поднимаются по шее и покрывают широкую твердую грудь.

Чернила поверх мышц. Мощь в каждом сантиметре.

Я нерешительно протягиваю руку, даже не понимая зачем, — лишь знаю, что должна это сделать.

Словно у меня нет выбора.

Прижимаю ладонь к нижней части его живота, и он оказывается именно таким, как я представляла: теплым, твердым и сильным. Настолько мужественным, что внутри меня что-то освобождается.

Из горла вырывается тихий, первобытный звук, который я не успеваю сдержать.

Я чувствую — мучительно остро — биение собственного сердца. Нарастающую пульсирующую боль между ног. Эмоции мечутся, сменяя друг друга: горе, одиночество, а затем жгучая, неоспоримая потребность.

Он притягивает меня к себе. Ладони покидают лицо и зарываются в волосы. Вадька запрокидывает мою голову и без единого слова наклоняется к губам.

Когда наши рты соприкасаются, внутри происходит электрический взрыв. Каждый нерв вспыхивает. Я вырываюсь из собственных мыслей и полностью погружаюсь в тело — так, как никогда раньше. Его рот завладевает моим, а язык властно и жарко скользит по моему. Я отвечаю, потому что отчаянно хочу почувствовать его вкус. Из груди Вадьки вырывается низкий мужской звук — наполовину рык, наполовину стон, — затапливающий меня желанием.

Его рука плавно и уверенно спускается вдоль моей спины, а затем большая собственническая ладонь обхватывает ягодицу.

По телу вновь проносится острое, тяжелое осознание происходящего. Он целует меня как изголодавшийся мужчина, которого спасти могу только я. В этом есть боль. Но под ней мерцает надежда. Будто происходящее способно что-то значить. Будто мы оба еще способны жить.

— Моя сестра умерла, — шепчу я срывающимся голосом. — Но мы не умерли вместе с ней. Мы по-прежнему здесь. Все еще живы. Разве мы не заслуживаем жить?

Я немного плачу.

Знаю это, потому что грудь кажется вскрытой и обнаженной, а наш поцелуй и его интимность смешиваются с чем-то более глубоким.

С тем, что ломается внутри.

Он едва отстраняется и прячет лицо в моих волосах. Голос хриплый, словно разбитое стекло.