И на одно короткое, хрупкое мгновение, от которого перехватывает дыхание, он прижимается лбом к моему. Такой миг исчезнет, если мы заговорим слишком громко или слишком поспешно.

Под пальцами трепещет его пульс — быстрый, живой, настоящий. Ровный и дикий, словно буря, выбравшая меня своим центром.

— Расскажи, что творится в этой твоей голове, — тихо говорит он голосом, в котором смешались гравий и бархат. — Я отвезу тебя к Копыловым. Там осмотрят твою лодыжку. Но сейчас есть только ты и я, Рут. Ничто нас не отвлекает. О чем ты думаешь?

Я медлю, а затем шепчу: — Я слышала, что ты говорил Марии.

Его тело замирает.

— Ты жалеешь о том, что мы сделали? — Мой голос слегка дрожит. — Потому что я уже чувствую себя ошибкой, о которой жалеют. Я была случайностью. Мать меня не хотела. А теперь…

Он крепче прижимает меня к себе, впиваясь взглядом в мои глаза.

— Я ни о чем не жалею, Рут. Ни о чем. Я бы повторил все снова. Еще раз. И еще. И еще. Каждую гребаную ночь.

Наверняка возбуждаться на кладбище неправильно. Люди боятся, что их ударит молния, если они ведут себя как язычники в церкви, а я едва ли не оглядываюсь через плечо, ожидая кары за то, как отчаянно его хочу.

Я ему верю. Мне не нужно спрашивать, любит ли он меня, — я и так знаю, что любит.

И я тоже его люблю.

Безрассудно. Беспорядочно. Отчаянно.

Но все же… какая-то часть меня должна убедиться, что это не просто реакция на горе. Что он не стал для меня каким-то извращенным утешением. Он заслуживает большего, чем быть попыткой забыться после утраты.

И я заслуживаю большего, чем быть ошибкой.

Мы добираемся до машины, и он осторожно усаживает меня на пассажирское сиденье. Я даже не возражаю, когда он пристегивает меня и закрывает дверь.

До дома Копыловых мы едем молча, погруженные в странное умиротворение. В какой-то момент его большая ладонь ложится на мою ногу — просто лежит, никуда не скользит, — и он медленно, размеренно поглаживает мое колено.

В этом нет ничего сексуального. Не в этот раз. Его прикосновение не разжигает похоть.

Но в груди все равно сворачивается что-то теплое.

Мне нравится чувствовать там его руку. Рядом с ним я ощущаю себя… в безопасности.

Словно нахожусь на своем месте.

Впереди появляется дом. Вокруг тихо. На подъездной дорожке мало машин, и я испытываю облегчение. Чем меньше свидетелей, тем меньше осуждающих взглядов. Тем реже придется лгать или объяснять то, с чем я и сама еще не до конца примирилась.

Если кто-нибудь спросит, я не смогу оправдать то, что мы сделали.

Не сейчас.

Пока нет.

Но кто вообще устанавливает сроки скорби? Кто пишет правила, определяющие, сколько нужно оставаться во тьме, прежде чем тебе позволят снова найти хотя бы крошечный луч света?