Он замер на мгновение, его могучая грудь не двигалась, словно он вбирал в себя саму тишину, выискивая в ней фальшивые ноты. Затем, не меняя позы, заговорил:
— Мы с Терасом проберёмся по стене в замок. Сегодня ночь тёмная — нас будет сложно заметить.
В его словах была привычная уверенность, стальная воля, но где-то в самой глубине, в лёгкой хрипотце, я уловила нечто чужеродное, заставившее моё сердце сжаться в ледяной комок. Беспокойство. Он беспокоился.
— А если Миада вас заметит? Или сам правитель? — вырвалось у меня, голос дрогнул, выдав весь страх, что клокотал внутри. — Что тогда?
Дорок медленно повернул ко мне голову. В полумраке его глаза были всего лишь тёмными провалами, но я чувствовала на себе тяжесть его взгляда.
— Сначала нужно проверить обстановку, — он пожал плечами, и это движение показалось нарочито небрежным, будто он пытался сбросить с себя тень той же тревоги. — Если сегодня ничего не выйдет — притворитесь, что одной из вас плохо. Останемся ещё на ночь, будем думать.
Он сделал шаг ко мне, и прежде чем я успела что-то сказать, его руки обхватили меня. Я вжалась в его грудь, в твердые мышцы под грубой тканью, вдыхая знакомый, горьковатый запах кожи, металла и ночного ветра. Это был запах опасности и… дома. В этом противоречии кружилась голова. И тогда его губы, тёплые и неожиданно мягкие, коснулись моего лба. Этот мимолётный, почти невесомый поцелуй обжёг сильнее любого пламени.
— Мне пора, моя ведьма, — его шёпот был горячим у самого уха, полным какой-то щемящей нежности, которую я никогда от него не слышала.
Он отстранился, и холодок ночного воздуха тут же заполнил пустоту между нами.
— Постараемся вернуться через пару часов. Если мы не вернёмся до утра — уходите в лес, к пещерам. Карион присмотрит за вами.
Его пальцы сжали мою руку — короткое, сильное пожатие, в котором было всё: просьба быть сильной, обещание вернуться и горечь от того, что это обещание может быть невыполнимо. Его взгляд скользнул по моему лицу, по влажным глазам, по дрожащим губам, будто пытаясь запечатлеть, сохранить этот образ.
И в груди что-то надорвалось. По щеке скатилась одинокая слеза. Он увидел ее.
— Моя нежная ведьма… — его голос дрогнул, в нём снова пробилась та самая, тщательно скрываемая уязвимость.
Больше он не сказал ни слова. Развернулся с привычной ловкостью и бесшумно выскользнул в чёрный прямоугольник окна, будто его и не было. Я кинулась к подоконнику, высунулась в промозглую тьму, вглядываясь до рези в глазах. Ничего. Лишь шелест листьев и густая, непроглядная мгла, которая поглотила их без следа, без звука. Я осталась стоять у окна, прижав ладони к стеклу, пытаясь согреться угасающим теплом его прикосновения.