— К моему большому сожалению и, признаю, удивлению, — произнес он с наигранной печалью, — он послал ее ко всем чертям. Дословно и весьма недвусмысленно. Даже будучи пьяным.
В одно мгновение мир перевернулся. Тяжелый, давящий камень ревности и страха с грохотом свалился с души. На его месте расцвело такое ослепительное, пьянящее облегчение и радость, что я не смогла сдержать широкой, сияющей улыбки.Это была победа. Наша победа. Он выбрал меня. Даже здесь, даже в забытьи.
Я повернулась к ним. Ленора, с лицом, на котором смешались злость, обида и смущение, уже пробиралась обратно к выходу, отталкивая зазевавшихся посетителей.
Вот же мразь, — ликующе пронеслось у меня в голове.— Хотела воспользоваться моментом, пока он пьян. Получила, что заслужила.
Торн облокотился на стол, подперев подбородок.
— Скучно, — констатировал он с разочарованием. — Я ожидал более веселого поворота событий. Хотя бы потасовки.
Я усмехнулась, все еще не в силах стереть дурацкую улыбку с лица, и хотела сказать что-то в ответ, как внезапно над гомоном таверны прозвучал громовой, хрипловатый крик:
— Музыканты! Играйте что-нибудь повеселее!
С этими словами Карион, с видимым усилием, но удивительно ловко вскочил на свой стол. Кружки закачались, одна упала на пол со звонким дребезгом. И он… он стал ритмично покачивать бедрами в такт внезапно ускорившейся музыке. Его движения были немного неуклюжими, но полными такого дикого, освобожденного веселья, что вокруг тут же поднялся одобрительный свист и смех. Мирам, сидя рядом, хохотал до слез и хлопал в ладоши, выкрикивая что-то ободряющее.
Я замерла.
— А вот это уже лишнее, — скривился Торн, будто увидел нечто противоестественное. — Ищейка, отплясывающий на столе… Зрелище не для слабонервных. Ладно, Мира, хватит. Тащи его в уборную или в темный угол. Я вас оттуда тихо перенесу прямиком в вашу комнату.
Я засмеялась. Это был чистый, звонкий смех облегчения и нежности.Видеть Кариона — моего угрюмого, всегда контролирующего себя Кариона — покачивающим бедрами на столе под свист и улюлюканье таверны… Это было что-то совершенно новое. И прекрасное. Он не был суровым монолитом. Он мог быть глупым, пьяным, смешным. Живым.
Я покачала головой, чувствуя, как внутри меня растет странная, тихая уверенность. Сила после урока, радость после его верности — все это слилось в один твердый комок решимости внутри.
— Не надо, кот, — сказала я, вставая и откидывая капюшон плаща. — Я сама его перенесу.
Торн откинулся на спинку стула, явно удивленный. Его брови поползли вверх.
— Ты уверена? — спросил он, и в его голосе впервые за вечер не было насмешки, а лишь чистое любопытство.