Тень отца Александра
В отличие от Брута, в финале трагедии Шекспира бросившегося на меч со словами: «О Цезарь, успокойся! // Тяжеле было мне твой век пресечь, // Чем в самого себя вонзить свой меч!» [144] , Александр правил Россией долгие годы.Однако тень отца преследовала его и других сыновей Павла на протяжении всей жизни. Великий князь Константин отрекся от трона, заявив: «Меня задушат, как задушили отца». Император Николай II, которому на момент свержения отца было всего лишь четыре года, также тяжело переживал это событие — даже спустя полвека. Так, например, когда в 1852 году в Гатчине открыли памятник Павлу I, хладнокровный и сдержанный государь не смог сдержать слез: «Покровы сняли, но верёвка осталась на шее статуи и державный сын, увидя это, заплакал. Всех поразила эта случайность» [145] .И все же хуже всего пришлось главному заказчику и бенефициару преступления — Александру. Чувство вины отравило ему все удовольствие от власти. Князь Адам Чарторыйский, близкий друг Александра, вспоминал: «Великий князь предался самой сильной скорби, самому острому отчаянию… Мысль, что он был причиной смерти отца, была для него ужасна; он чувствовал, словно меч вонзился в его совесть, и черное пятно, казавшееся ему несмываемым, навсегда связалось с его именем… Целыми часами оставался он один, молча, с угрюмым неподвижным взглядом. Это повторялось ежедневно; он никого не хотел тогда видеть подле себя» [146] .Первое время Александр думал, что остался наедине со своей страшной тайной и невыносимыми мыслями. Официальной причиной ухода из жизни Павла I был объявлен апоплексический удар. Любые публикации, где был намек на насильственную смерть императора, пресекались цензурой. И конечно, в России никто не осмеливался напоминать новому государю о том, каким путем он получил трон. Напротив, дворяне, освобожденные от павловского давления, были готовы носить Александра на руках: «Это одно из тех воспоминаний, которых время никогда истребить не может: немая, всеобщая радость, освещаемая ярким весенним солнцем. Возвратившись домой, я никак не мог добиться толку: знакомые беспрестанно приезжали и уезжали, все говорили в одно время, все обнимались, как в день Светлого воскресенья; ни слова о покойном, чтобы и минутно не помрачить сердечного веселия, которое горело во всех глазах; ни слова о прошедшем, все о настоящем и будущем. Сей день, столь вожделенный для всех, казался вестовщикам и вестовщицам особенно благополучным: везде принимали их с отверстыми объятиями» [147] .Настоящим шоком для Александра стало осознание того факта, что весь просвещенный западный мир осуждает его, клеймо отцеубийцы осталось с ним навеки, и за границей все знают о его преступлении. Вспоминает публицист Николай Иванович Греч: «Когда, после сражения при Кульме, приведен был к Александру взятый в плен французский генерал Вандам, обагривший руки свои кровию невинных жертв Наполеонова деспотизма, император сказал ему об этом несколько жестоких слов. Вандам отвечал ему дерзко: „Но я не убивал своего отца!“ Можно вообразить себе терзание Александра. Он не мог излить справедливого негодования на безоружного пленника и велел отправить его в Россию. Его привезли в Москву, где он, как и все пленные французские офицеры высших чинов, жил на свободе. Глупая московская публика, забыв, что видит пред собою одного из палачей и зажигателей Москвы, приглашала его на обеды, на балы. Государь, узнав о том, крайне прогневался, велел сослать Вандама далее, кажется, в Вятку, а москвичам сказать, что они поступали безрассудно и непристойно. Ни труды государственные, ни военные подвиги, ни самая блистательная слава не могли изгладить в памяти Александра воспоминаний о 12 числе марта 1801 года» [148] .Как же нужно было воспитать цесаревича, чтобы он стал преступником?