«Вы вспыльчивы, я упрям». Александр I и Наполеон — заклятые друзья
Они были такими разными… Избалованный внук Екатерины Великой и бедный корсиканец, добившийся всего сам. Александр — высокий обаятельный блондин с неизменной улыбкой, Наполеон — маленький полный брюнет с нахмуренными бровями. Но кое-что их все-таки объединяло. Во-первых, невероятная харизма и выдающиеся лидерские качества. А во-вторых, оба императора были ужасно одиноки — каждый на своем олимпе. Лишь вечное соперничество друг с другом дарило им настоящий адреналин. Это была дуэль длиною в жизнь, с самыми большими ставками в истории Европы.
Непохожее детство
Александр вырос в роскоши, окруженный превосходными наставниками. Екатерина II с младенчества внушала Саше, что он станет новым Александром Македонским, а имя его прославится в веках. Державин сочинил к его рождению в 1777 году следующие строки:'В нем геройство возрастает,Возрастает красота.Все его уж любят страстно,Всех сердца уж он возжег:Возрастай, дитя прекрасно!Возрастай, наш полубог!' [164]Саша был немного ленивым, поверхностным, но ласковым и милым мальчиком и никогда не перечил своей царственной бабушке.Тем временем, на далекой Корсике дрался со сверстниками юный Наполеон — сын судебного заседателя Буонапарте, второй ребенок из 13 детей. «У меня не было друзей, только враги», — вспоминал потом Наполеон, которого в семье прозвали Rabulione — «баламут». Угрюмый и замкнутый мальчик прятался от шумных братьев и сестер в маленькой комнатке на третьем этаже, где можно было запоем читать исторические книги.В 1777 году его семья перебралась в Париж, где мальчик впервые услышал французскую речь (Наполеон до конца жизни говорил с сильным итальянским акцентом — в отличие от Александра, который выучил французский раньше русского). Чуть позже отец Буонапарте скоропостижно скончался, и шестнадцатилетний Наполеон, в то время младший лейтенант французской артиллерии, взял на себя выплату отцовских долгов, а также все расходы по содержанию матери, младших братьев и сестер. Он ел всего один раз в день, одевался крайне бедно, но никогда не жаловался. Да и некому было — Наполеон ни с кем не сближался.
Сила печатного слова
Александр стал императором в 1801 году, Наполеон пришел к власти двумя годами раньше. Александра задело, что его воцарение мировая общественность приняла с осуждением, а вот Бонапарта называли «блистательным метеором, с необычайной силой сжавшим в себе все бурные стихии кровавой революции французской». Российский император тогда заявил: «Наполеон или я, я или он, но вместе мы не можем царствовать… В Европе нет места для нас обоих. Рано или поздно один из нас должен уйти» [165] .Первым делом Александр принялся всячески очернять своего соперника в прессе. Наполеона представляли Антихристом и Апокалипсическим зверем, в каждой русской церкви зачитывалось специальное сообщение Священного синода, объявляющее Бонапарта «неистовым врагом мира и благословенной тишины». Себя же Александр преподносил как «благословенного ангела», спасителя не только Европы, но и всей вселенной от дерзкого узурпатора [166] .Интересно, что Наполеон, со своей стороны, ничуть не меньше использовал пропаганду в своих целях. Историк Евгений Викторович Тарле пишет: «У Наполеона антипатия к периодической печати всегда смешивалась с презрением. Он этой печати как будто не боялся и вместе с тем зорко, с болезненной подозрительностью следил за ней, выдумывал небывалые вины. Он начисто изъял из сферы обсуждения всю внутреннюю и всю внешнюю политику и считал великой милостью дозволение редким уцелевшим при нем органам прессы помещения лишь самых коротеньких чисто информационных заметок „политического характера“, т.е. попросту заметок о новостях, коротеньких сообщений о фактах. И все-таки эти запуганные льстивые газеты, не смевшие ни о чем иметь свое суждение, даже эти жалкие листки казались всемогущему властелину все-таки ненужными и неприятными, и вечно он возвращался к мысли, нельзя ли из многих газет сделать немногие, а из немногих одну. И то приказывал из 73 газет сделать 13, а из 13 — четыре, то намечал еще дальнейшие планы уничтожения…. Не было того унижения, на которое бы не шли редакторы и издатели, и все напрасно. Только к нерасположению, которое питал к ним Наполеон, все более прибавлялось презрение» [167] .