Теперь я слишком ясно понимал, что именно она сделала.
Не приказала. Не надавила. Она всего лишь оставила рамки нетронутыми, сохранив видимость прежнего порядка — а вместе с ним все обязательства и право продолжать влиять на происходящее.
И, что хуже всего, предложенное ею решение действительно выглядело самым безопасным.
Я невольно сжал пальцы до тихого хруста костяшек, ощущая холодное раздражение — направленное уже не столько на Яру, сколько на собственное понимание того, насколько соблазнительной начинала казаться её логика. Если принять её условия, двор сохранит равновесие. Совет успокоится. А Лириэль будет жива.
Мысль оказалась настолько опасной именно потому, что в ней не было очевидной жестокости.
В малой галерее я остановился у узкого окна. За стеклом покачивались тёмные кроны дворцовых садов. Но даже эта картина не могла заглушить понимание того, каким станет будущее, если я соглашусь.
Скрытое убежище.
Тишина.
Охрана, которую назовут заботой.
Клетка не перестаёт быть клеткой лишь потому, что её стены становятся красивее.
И хуже всего было понимать, насколько естественным казалось это решение дракону внутри меня.
Инстинкт откликнулся мгновенно — резко, почти жадно, словно сама мысль спрятать её от чужих глаз уже воспринималась как нечто правильное. Защитить. Закрыть от мира. Уберечь любой ценой.
Эта простота была почти притягательной.
И именно поэтому вызывала глухое отвращение к самому себе.
Я резко оттолкнулся от подоконника и продолжил путь. Проблема заключалась уже не только в Совете и не в Яре. Куда сильнее меня тревожило собственное состояние — ощущение того, как привычный контроль начинает постепенно ускользать.
До коронации моя власть оставалась ограниченной, и теперь это превратилось в слабое место, которым могли воспользоваться в любой момент.
Если Совет решит действовать — ждать они не станут.
Если Яра сочтёт нужным ускорить события — её влияния хватит.
Если я ошибусь хотя бы однажды — последствия уже невозможно будет исправить.
Я резко остановился посреди пустого коридора, потому что мысль наконец обрела ту окончательную ясность, от которой невозможно отвести взгляд.
Её убьют.
Связь отозвалась мгновенно — болезненно, остро. Я закрыл глаза и почти сразу почувствовал её состояние.
Лириэль была жива.
Истощённая, измученная — но живая.
И именно это разрушало выстроенную Советом картину. Если бы она действительно желала мне смерти, связь не оставалась бы настолько сильной и чистой. В ней не ощущалось ни расчёта, ни ненависти.
Только усталость, боль и острое одиночество.