— Они и так найдут способ давить, — спокойно возразила она.
Я сделал последнее движение, окончательно уничтожая пространство между нами.
— Тогда давай скажем честно, — произнёс я. — Ты хочешь пойти туда, где тебя могут сломать, и рассчитываешь, что я останусь холодным и рассудительным.
Она не отвела взгляда.
— Я рассчитываю, что ты доведёшь дело до конца.
Я медленно выдохнул, с трудом сдерживая бурю, поднимающуюся внутри.
— Я не смогу быть спокойным, если ты там, — сказал тише. — И не буду делать вид, что смогу.
Она смотрела на меня изучающе, словно проверяя, насколько это окончательное решение.
— Тогда ты будешь действовать быстрее, — произнесла она.
Я едва заметно усмехнулся, без радости.
— Или совершу ошибку, потому что буду думать не о плане.
Она замолчала на мгновение.
— О чём тогда?
Я выдержал её взгляд.
— О том, как вытащить тебя, — ответил. — Любой ценой.
Тишина между нами изменилась.
Она вдохнула глубже, и напряжение в её глазах стало мягче, но не слабее.
— Значит, ты не позволишь мне пойти одной, — сказала она.
— Нет.
— Даже если это самый быстрый путь?
— Я не выберу путь, в котором тебя можно потерять, — ответил спокойно.
Она долго смотрела на меня, и в этом взгляде уже не было попытки переубедить — только принятие.
— Тогда нам придётся искать другой вариант, — сказала она.
Я протянул руку и коснулся её плеча — уже без колебаний, просто чтобы убедиться, что она здесь. Что это не видение, не связь, не ощущение через магию. Она.
— Найдём, — уверенно пообещал.
Она не отстранилась.
— Без риска всё равно не получится.
— Пусть будет риск, — согласился я. — Но не такой, где ты становишься приманкой.
Она кивнула, не споря дальше.
Я чувствовал, как внутри всё ещё держится напряжение, как трещит привычный контроль, — но теперь происходящее не пугало.
Потому что я уже выбрал, чему позволю управлять собой.
И в этот раз это был не страх.
32. Арион
Сознание возвращалось медленно, вязко, словно само тело сомневалось, стоит ли продолжать это бесполезное занятие. Сначала пришло дыхание — неглубокое, сбивчивое. Затем сразу же ворвалась боль: тяжёлая, сосредоточенная в груди и расходящаяся по телу при малейшем движении. Этого было достаточно, чтобы понять: рёбра точно сломаны, и каждый вдох теперь требует усилия.
Я не открывал глаза сразу. В этом не было смысла. Если меня оставили в живых, значит, не посчитали бесполезным. Не милость, а холодный расчёт Верховных.
Лириэль.
Имя возникло раньше, чем я осознал боль, и в этом не было ни усилия, ни выбора. Мысль о ней удерживала границу, за которой всё остальное могло распасться. Если я жив, значит, есть шанс, что и она тоже.