— Садись, — сказала я. — Мне нужна твоя память.

Он сел на край табуретки. Я подвинула к нему книгу дома, открыла на странице за десятое число.

— Расскажи мне еще раз про печать. Ты видел, как ее ставили?

— Нет, госпожа. Я видел только оттиск. Сухой, белый, с трещиной на левом завитке.

— Трещина всегда на одном месте?

— Да. Гильдейский белый меловой сургуч трескается одинаково, если мастер не меняет состав. Бранн говорит, что у того же мастера на Кожевенной закупала Совница Рейна. Медовые чернила и белый сургуч — одна мастерская.

— Значит, корона знает, чьими руками это сделано.

— Или делала сама.

Мы посмотрели друг на друга. Мальк не побледнел, не отвел глаз. Хороший мальчик. Плохой мир.

— Иди спать, — сказала я. — Завтра совет, ты мне нужен со свежей головой.

— А вы?

— Я допишу письмо. И лягу.

Он ушел, а я достала из ящика стола чистый лист. Третье письмо за эту ночь. Первое — Рейне. Второе — стряпчему гильдии переписчиков с просьбой подтвердить покупку воска десятого числа. Третье — Королю Тарвену.

Короткое. Сухое.

«Ваше Величество. В книге дома Нор обнаружена запись о покупке воска для печатей на восемь гронов у гильдии переписчиков, скрепленная печатью вашей канцелярии. Подпись под печатью поддельная. Печать — настоящая. Прошу разъяснений. Ливея Арден, переводчица двора дома Нор.»

Я положила перо. Пальцы дрожали — не от страха, от усталости. Три ночи без сна, три письма, которые изменят расстановку сил в этом доме и за его стенами.

За окном светало. Мокрый снег висел в воздухе, как старая марля. Я запечатала письма сургучом, оттиснула своим перстнем, который носила на цепочке. Положила в саквояж переводчицы, который не распаковывала третью неделю.

Потом легла, не раздеваясь. Завтра совет. Завтра Вельт попросит, а не прикажет. Завтра я узнаю, чего стоит его слово.

Руна на моем запястье была теплой и ровной, без ожога.

Сон не шел. Я лежала, глядя в потолок, на котором от свечи прыгали тени. Руна на левом запястье была теплой, почти горячей. Это значило одно: Вельт не спал.

Я поднялась, накинула на плечи вязаный платок, сунула ноги в мягкие туфли. Саквояж переводчицы, с которым я не расставалась третью неделю, стоял у двери. Я повесила его на локоть и вышла, не зажигая свечи.

Коридор был пуст. Фонарь у лестницы едва теплился, бронзовая масленка пахла прогорклым маслом. Я спустилась, миновала арку с грифонами, свернула к кабинету. Из-под двери падала полоска света.

Я постучала. Костяшкой, как Мальк.

— Войди.

Голос ровный, без хрипоты. Значит, пил что-то горячее.

Я вошла, прикрыв дверь спиной. Кабинет пах бумагой, сургучом и давно не проветриваемым камином. На столе — три листа, исписанных мелким почерком. Еще один, смятый, лежал у камина. На нем — мой адрес. Ливея Арден.