Я забрала письмо обратно. Положила в правый карман. Левая рука сжала ключ от кладовой так, что латунь врезалась в ладонь.

— Это не моя правда, — сказала я. — Но это правда твоих детей. Когда они спросят, почему мама ушла, я отвечу честно. Если ты запретишь — я все равно отвечу честно, но уже из своего дома.

Он не ответил. Я вышла. На пороге обернулась — он стоял у стола, и его рука лежала на бересте, придавливая подпись. Только теперь он держал не свою подпись. Он держал место, где только что лежало письмо жены.

Я спустилась на кухню. У печи стояла Дора, и в руках у нее была миска маковой каши. Я положила ключ от кладовой на стол, рядом с миской.

— Это тебе, — сказала я. — Ирма пусть меряет с себя, если ей так неймется.

Дора посмотрела на ключ, на меня, и впервые за все время я увидела, как она чуть дрогнула подбородком.

— Она тебя не заменит, — сказала Дора тихо. — И не заменит ту.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому и не пытаюсь.

Я взяла миску, понесла наверх. Лучик ждал у двери лечебной, и его перевязанная лапка уже не пахла кровью. Только маком, который ему еще не дали, и мной, и сон-травой, которая наконец работала.

Я поставила миску с кашей на лавку и присела рядом с Лучиком. Он уже не дрожал, и его перевязанная лапка лежала у меня на колене, как маленькая теплая кошка. Я поправила бинт — сухой, чистый, не пахнет ничем, кроме лаванды.

— Будет больно, если наступишь, — сказала я. — Поэтому сегодня мама носит тебя на руках до кровати.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Светлые волосы падали ему на лоб, и я впервые разглядела на виске тонкий старый шрам, белый, как стираная нитка. Не от меня. Не от сегодняшнего. Старый.

— Мама, — сказал он. — Мама каша.

— Мама каша с маком, — подтвердила я.

Я стала кормить его с ложки. Он ел медленно, глотал осторожно, будто вспоминал, как это делается. Когда ложка звякнула о пустое дно, он закрыл глаза. Я подождала, пока дыхание станет ровным, и переложила его на лавку. Под голову подсунула свернутый платок.

Мира сидела на полу у двери. Угольный карандаш в ее руке не двигался. Она рисовала на стене, но рисунок был другим. Не тень с арбалетом, не волк с человечьими руками. Просто дом. Пять линий, крыша, труба. И у двери — маленькая фигура с длинной тенью, которая падала внутрь дома, а не наружу.

— Мира, — сказала я.

Она не подняла головы.

— Мама, — сказала она, и у нее в голосе было не слово, а звук, который идет раньше слова. — Мама ушла, потому что папа нажал.

Я села рядом с ней на пол. Я не знала, что ей сказать. Я знала, что врать ей нельзя.