'Марек знает, что я ухожу. Я сказала ему ночью, когда он привычно встал надо мной, и поле его опять нажало мне на грудь, и я не смогла вдохнуть. Я не выбирала его тело себе в клетку, он выбрал. Я забираю детей, потому что иначе они вырастут в его поле и не будут знать, что такое не чувствовать его волю на своей коже. Я не вернусь. Передай Мире, когда она спросит, что мама не могла дышать. Передай Лучику, что мама его любила и боялась. Не ищи меня. Я знаю дорогу к морю, и там его поле не достанет.

Л.'

Я перечитала письмо дважды. Потом третий. Буква «у» в словах «не могу», «не вернусь», «полу» стояла на дыбах, и под ней угадывался другой почерк, как будто руку Лины кто-то держал за запястье и вел. Или как будто Лина сама пыталась писать сквозь чужую волю, и буквы выходили кривыми.

Письмо пахло. Не медом, не полынью. Травой. Той самой сон-травой, которую я варила Лучику по рецепту из тетради. Той самой, что пахнет полынью и чуть-чуть медом, если ее сушили рядом с липовым цветом. Запах Лины. Запах лечебной. И под ним, едва-едва, — запах воротника Марека. Его поле.

Я сложила письмо. Спрятала в правый карман, рядом с пустотой, где только что ничего не было. Лента легла в левый, поверх бересты. Платье я не тронула. Крышку сундука закрыла.

Вышла. Закрыла кладовую на ключ. Ключ остался у меня.

В коридоре было тихо. Дверь кабинета закрылась, и шаги самки зацокали по лестнице вниз — быстро, нервно. Она уезжала не с тем, за чем приехала.

Я постучала.

— Войди.

Марек сидел за столом, береста лежала перед ним, сургуч к ней так и не приложили. Самка из круга ушла, и в кабинете сразу стало меньше меда. Остался только полынный хвост, и мой собственный запах сырой шерсти, и его запах — тяжелый, как мокрая земля.

Я положила на стол письмо. Поверх бересты, чтобы он видел почерк сразу.

— Это нашли в кладовой. В сундуке с родовым платьем. Писала твоя жена. Твоему брату, не тебе. Она писала, что ты командовал ее телом через поле, и она ушла, потому что не могла дышать.

Он смотрел на письмо. Потом на меня. Потом опять на письмо.

— Откуда ты знаешь, что это ее почерк.

— Я видела его в тетради. Видишь букву «у»? Она во всех записях стоит криво, будто руку вели. У тебя — тоже. Я видела твою подпись на бересте. У тебя «у» такая же.

Он взял письмо. Долго смотрел на «у» в слове «не могу». Потом положил обратно.

— Она не говорила мне, что уходит.

— Она написала, что сказала ночью. Когда ты встал над ней и поле нажало ей на грудь. Это в письме.

Тишина. Тяжелая, как мокрая земля.

— Таис.

— Я не буду твоей клеткой. Я не буду стоять над тобой, пока ты спишь. Я не буду нюхать твой воротник и думать, сегодня он придавил меня или пощадил.