— Папа любит, — сказала Мира. — Папа очень любит. Но папа не знает, как не нажимать.

— Я знаю, — ответила я.

— Ты умеешь, — сказала она. И впервые посмотрела мне в глаза. — Ты не нажала, когда меняла бинт. И когда варила кашу. И когда он вошел и сказал «выйди».

Я молчала.

— Если папа научится, — сказала Мира, — то мама вернется?

Нет. Нет, не вернется. Море далеко, и там его поле не достает, и она больше не хочет, чтобы доставало. Но Мира не спрашивала, вернется ли мама. Она спрашивала, можно ли папу починить.

— Не знаю, — сказала я честно.

Мира кивнула. Она не плакала. Она дорисовала тень, и тень на стене шевельнулась, и я почувствовала запах — сухая полынь, мед, и под ним едва-едва тот запах, который я сегодня сняла с воротника Марека.

Я отвернулась к печке. Подбросила полено. Пламя подпрыгнуло и осветило стену, и тень на рисунке Миры вытянулась, и на секунду мне показалось, что она не падает внутрь дома, а падает наружу, как уходящая.

Шаги в коридоре. Тяжелые, медленные. Я не обернулась. Я слышала, как Марек остановился у двери лечебной. Долго. Может, минуту. Может, больше. Потом шаги ушли обратно, в сторону кабинета.

Я выпрямилась. Лучик спал. Мира рисовала. Письмо лежало у меня в правом кармане, и оно пахло так, что я чувствовала его сквозь ткань — сон-трава, полынь, мед, и под всем этим поле, которое пытается дышать за тебя.

Я достала письмо. Положила на лавку рядом с Лучиком, чтобы Мира видела. Она подошла, встала на колени, и я увидела, как она прочитала адрес на конверте — «Л», процарапанный ножом — и узнала мамин почерк. Ее пальцы легли на бумагу, и она замерла.

— Это мамино, — сказала она.

— Это мамино, — подтвердила я. — Хочешь прочитать?

— Я уже прочитала, — сказала Мира. — Она писала тете Лиде, не дяде. Я знаю, потому что тетя Лида приезжала и плакала.

Она сложила письмо аккуратно, по сгибам, и положила обратно мне в руку. Не в карман. В руку.

— Спрячь, — сказала Мира. — Если папа найдет, он опять нажмет. У него руки трясутся, когда он злится на маму.

Я сжала письмо. Бумага была тонкая, чужая, южная. На обороте я разглядела водяной знак — цветок, похожий на морской лотос. Тот самый, что растет у соленой воды.

— Мира, — сказала я, — ты не должна одна нести это. Ни ты, ни Лучик. Я понесу, пока не придет время.

Она кивнула. Я убрала письмо в правый карман. Левой рукой подвинула миску из-под каши поближе к Лучику, чтобы он, проснувшись, сразу почувствовал маковый запах.

Внизу хлопнула входная дверь. Потом голос Доры — тихий, ворчливый. Потом стук колес по обледенелой дороге. Ирма уезжала. Без мерки, без ответа, без сургуча на бересте.