— Сядь, — велел ей Марек.

Она не села. Она смотрела на меня, и я видела в ее взгляде тот старый страх прислуги, который не имеет имени.

— Дора, — сказала я мягко. — Ты отдала мне два рубка за лечение?

— Один, — ответила она тихо. — Один рубль и мелкая монета. Я отдала.

— А второй?

— Оставила себе. По приказу.

Марек не отвел взгляда. Я закрыла книгу, положила ладонь на клеенчатую корку и почувствовала под пальцами холод старых чернил.

— Теперь послушай меня, — сказала я альфе. — В этой книге я нашла три вещи. Первая: твоя рука написала «к сговору готово» рядом с расходами на вино и свечи. Вторая: твоя рука записала за мной долг школы, который я не брала, и удержала его за молчание. Третья: Дора получила приказ отдать мне половину моей же платы. Это не школа. Это дом, где меня сначала посчитали, а потом решили не считать.

Он шагнул к столу, и я увидела, как у него на скулах заиграли желваки. Он был зол, но не на меня. Он был зол на себя, и это была новая злость, которой я раньше у него не видела.

— Книга откроется совету, — сказал он.

— Совету она откроется через мои руки, — ответила я. — Я сама понесу ее в совет. И я сама расскажу, что в ней нашла. Без тебя.

Он не ответил, но я видела, как у него дрогнули руки. Он знал, что в этой книге записана его собственная подпись под чужим долгом, и эта подпись будет стоить ему больше, чем любой разговор в кабинете.

Я взяла книгу под мышку и пошла к двери. У порога я обернулась.

— Через сутки я докажу, что долг школы мне не принадлежит. Я докажу это запахом чернил и почерком того, кто их писал. Если совету нужна будет правда, он ее получит. А если тебе нужна правда, ты получишь ее раньше совета. У себя в кабинете. Один.

Дора у печи тихо выдохнула. Марек стоял посреди кухни и не смотрел мне вслед. Я вышла, унося книгу, и закрыла дверь на крючок. Снизу, из подпола, пахло квашеной капустой и старым деревом. В правом кармане у меня лежал чистый платок. В левом — ключ от лечебной, школьный ключ и береста с его подписью. Завтра совет увидит эту книгу. И совет увидит, чья рука писала в ней «к сговору готово».

Гусиное перо лежало на столе рядом с чернильницей, и кончик его уже подсох. Я обмакнула его снова, капля упала на бересту не туда, куда я хотела, и я стерла ее пальцем. Надо было сначала переписать все, что услышала от Доры, а потом уже идти в кабинет. Бумага помнит дрожь руки, а у меня руки дрожали не от страха. От злости.

Дора сидела на табурете у печи и смотрела в пол. Она сама меня позвала. Сама пришла в лечебную через полчаса после того, как я забрала книгу, и сказала: «Запиши, няня, а то я забуду, как было». Я записала. И теперь держала в руках лист, на котором впервые за эту зиму было расписано по пунктам, кому и сколько задолжал дом альфы.