— Таис, — сказал Марек.

— Я на кухне, — ответила я. — Когда самка уедет, поговорим.

Я вышла. На пороге обернулась. Марек сидел неподвижно, его рука лежала на бересте, придавливая подпись, как будто боялся, что она улетит.

На пороге я остановилась не потому, что он окликнул. Просто ключ в руке был теплым, а шнурок — новым, не ношеным. Кто-то менял его недавно, и значит кладовую открывали не только я да Дора.

За дверью кабинета ходили. Я слышала, как самка собирает бумаги, как Марек что-то говорит ей тихо, по-деловому, без той тяжести, которая была в его голосе, когда он подписывал бересту. Это тоже было ответом, но не мне.

Я пошла по коридору. Лампы не горели, свет из окна был мутным, зимним. Пахло лавандой от чьих-то неубранных саше, и под лавандой — мед, и под медом — полынь. Я замедлила шаг у двери в кладовую. Замок был старый, латунный, с царапинами вокруг скважины. Сюда входили. Часто.

Ключ вошел мягко, будто его ждали. Я толкнула дверь и остановилась.

Кладовая была небольшой, но правильной. На левой стене — стеллаж с бельем: скатерти, простыни, наволочки, все сложено так, как складывает женщина, у которой есть время и спина. На правой — ряд закрытых сундуков, на каждом бирка с годом и инициалами. Под потолком — связки сушеных трав: пустырник, мята, дубровка, тот же набор, что висел в лечебной. Лина хранила здесь зимний запас, и его никто не тронул.

А на среднем сундуке, крышка которого была сдвинута, лежала ткань. Не белая, как белье. Красная, тяжелая, шерстяная, с вышитой по кромке волчьей мордой. Родовое платье. Его шили не для Ирмы — оно было старое, выцветшее по сгибам, с чужой подгонкой по талии. Его шили для Лины. И оно лежало здесь, не убранное, потому что никто в доме не хотел его ни хранить, ни выбросить.

Я подошла ближе. На крышке сундука, рядом с тканью, лежала мерная лента. Снятая не с тела — с плечиков, с чужого плечика. Детского. Костяные концы ленты были истерты так, будто их примеряли много раз, и к одному концу прилипла светлая шерстинка.

Я подняла ленту. Шерстинка была почти белой, с золотым отливом на кончике. Цвет Миры.

Дальше — хуже. Под тканью лежал конверт, не заклеенный, просто завернутый в обрывок той же красной шерсти. На конверте — ни имени, ни печати, только буква «Л», процарапанная ножом. Почерк ножа был знакомым: косой, с длинным хвостом у «Л», с нажимом вправо. Я уже видела такой почерк. В тетради Лины. В записи, где она писала «не забуду», где буква «у» вставала на дыбы, как ребенок, которому не дали слова.

Я достала письмо. Лист был тонкий, писчий, с водяным знаком чужой бумаги. Не нашей. Не стаи. Южной.