Я вернулась на кухню. Марек стоял у печи, и его плечи были напряжены так, что ткань рубашки натянулась на лопатках. Лучик доедал кашу, а Мира сидела с прямой спиной и смотрела в тарелку.

— Через два часа, — сказала я. — Мне нужен платок с шерстью и книга дома.

Марек кивнул и пошел в кабинет за ключом от кладовой. Мира встала, собрала тарелки. Я взяла Лучика на руки — он сразу обхватил мою шею и прижался щекой к плечу. Рана на его ноге ныла, он шипел через сон.

Я пошла в лечебную. Достала с верхней полки короб, вынула платок с рыжей шерстью. Запах полыни и меда был резче, чем вчера — от тепла. Я поднесла платок к лицу Лучика. Тот не шевельнулся.

Утро было тихое и холодное, пахло хлебом и дымом. Я закрыла короб, спрятала ключ в карман и пошла в кладовую за книгой.

Марек ждал меня у двери.

— Я понесу, — сказал он и взял книгу.

— Неси осторожно, — сказала я. — На ней подпись твоей руки и подпись Карина. Если уронишь, совет скажет, что я фальшивомонетница.

Он посмотрел на меня. В глазах не было злости, только усталость.

— Я не ронял, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я.

Мы вышли на крыльцо. Снег лежал ровным слоем, и на нем уже стояли следы гонца. Лучик на моих руках смотрел на снег и тянул к нему руку.

— Нельзя, — сказала я. — Рана.

— Каша, — сказал он.

— Потом, — пообещала я.

Марек пошел первым. Я за ним. Мира осталась в доме с Дорой. Снег скрипел под ногами, и я чувствовала, как Лучик засыпает у меня на руках — ровно, глубоко, по-человечески.

До совета оставалось полтора часа. У меня в кармане лежала береста, в руках — спящий ребенок, а в чужой книге под чужим именем стояла сумма, которую я должна была сегодня назвать вслух.

Я не боялась. Это было хуже.

Снег скрипел под ногами, и я считала шаги не до совета, а до того момента, когда Лучик на моих руках перестанет дышать мне в шею. Он не переставал. Его ладонь лежала у меня на ключице, маленькая и тяжелая, как кусок теплого хлеба.

Марек шел впереди, и я смотрела на его спину. На ней под рубашкой двигались лопатки, и это было странно — я никогда не смотрела на мужчину так долго и так близко. Он нес книгу дома обеими руками, прижимая к груди, как ребенка.

— Дай мне, — сказала я. — Устанешь, уронишь.

— Не уроню, — ответил он не оборачиваясь.

Я не стала спорить. Поле шло за нами мягко, и я знала, что оно не упадет, пока он несет чужую правду в чужих руках. Лучик спал, и его сон был человечьим.

Мы вышли на площадь. Три крыльца с резными столбами, между ними — утоптанный снег и две кадки с замерзшей водой. У среднего крыльца стояли двое в плащах. Я узнала одного — советник стаи. Лицо гладкое, сытое, борода подстрижена ровно.