— А мама, — сказала Мира, — маме шили под нее?

— Маме шили под нее, — ответила я. — Но потом мама захотела уйти. И когда она ушла, ей перестали шить. Платье осталось, а рукав под нее закончился.

Мира опустила уголь. Он ткнулся в ступеньку и оставил маленькую круглую тень. Она посмотрела на эту тень, потом на меня.

— Ты не уйдешь, — сказала она. Не вопрос, утверждение. Она впервые сказала мне это вслух, и у меня внутри что-то сжалось, короткое и горячее, как будто кто-то взял меня за ворот и слегка тряхнул.

— Я не уйду, пока вы не попросите, — ответила я. — Но если вы попросите, я уйду. Я не обещаю остаться навсегда. Я обещаю остаться, пока я вам нужна, а не пока стае удобно, чтобы я тут была.

Мира молчала долго. Я слышала, как внизу, за закрытой дверью, Ирма объясняет Карину, что платье шилось по мерке шкафа, а не по моему плечу, и что самка из круга может это подтвердить, если совет потребует. Карин молчал. Самка из круга молчала тоже. Их молчание было громче их голосов, и я поняла, что Марек на крыльце добился своего: они не уйдут с платьем, пока совет не даст им на это письменное разрешение, а разрешение совет даст только после проверки, а проверка будет при мне и при детях, и они этого не хотят, потому что дети уже видели слишком много.

Мира протянула мне уголь.

— Нарисуй, — сказала она. — Не тень. Меня. Я хочу видеть, как ты меня нарисуешь.

Я взяла уголь. Он был теплый от ее руки. Я поднесла его к ступеньке и на секунду замерла, потому что поняла: она просит меня нарисовать ее в первый раз, а я еще ни разу не рисовала ребенка, только взрослых и только тех, кого лечила. Но она ждала, и Лучик в детской тоже ждал, и Марек за дверью ждал, и Ирма с Кариным во дворе ждали, пока я закрою эту щеколду и не открою, пока они не докажут, что платье пахнет крахмалом, а не мной.

Я положила уголь на ступеньку и нарисовала Миру. Не всю, только лицо, потому что уголь был мягкий, а ступенька каменная. Лицо получилось узкое, с тяжелой нижней губой, с глазами, которые смотрели чуть в сторону, как у всех детей, которые привыкли следить за чужими руками, чтобы знать, что им не сделают больно. Под лицом я провела одну линию плеч и остановилась, потому что Мира сказала «хватит».

Она смотрела на свой рисунок. Уголь на камне не оживал, это был обычный рисунок, без тени, без страха, без волчьего воя. Просто лицо девочки, которая умеет держать уголь как нож.

— Я похожа, — сказала она, — но у меня тут, — она ткнула пальцем в свою щеку, — есть ямка. Ты не нарисовала ямку. У Лучика тоже есть ямка, только с другой стороны.