— Няня, — сказал Карин, и голос у него был мягкий, как перчатка на кулаке. — Совет приказал снять мерку для родового платья. При свидетелях. Сегодня.

Я вынула из кармана свой медный ключ без бирки, тот самый, что нашла на каминной полке лечебной, и повертела его в пальцах.

— Мерку снимут, — сказала я. — С меня. И приложат к платью Ирмы. Здесь, при всех.

Ирма дернула подбородком. У нее на шее блеснула тонкая цепочка — родовой знак северского дома, который она носила без права.

— Платье не для тебя, — сказала она.

— А для кого? — спросила я. — Для женщины, которая войдет в этот дом через две недели? Для той, чье имя вы еще не написали?

Карин кашлянул.

— Няня, процедура не обсуждается. Совет распорядился.

— Совет распорядился снять мерку, — сказала я. — С кого — не уточнил. Я стою здесь, я в своем праве. Пусть шьют под меня, а потом носит тот, кому достанется.

Марек вышел на крыльцо без шапки, в расстегнутой рубашке, как вчера. Утренний холод кусал его за шею, но он не поднял воротник. Он встал между мной и кругом так близко, что я слышала, как под рубашкой стучит его сердце.

— Мерку снимут с нее, — сказал он, не глядя на Карина. — С няни. Потом я подпишу, что платье остается под печатью совета. Без сургуча, без копии. Самка, что подбросила платок с рыжей шерстью, ответит при всех.

Самка из круга попятилась. У нее на виске выступила испарина.

— Марек, — сказала Ирма. — Это бунт.

— Это порядок, — ответил он. — В моем доме.

Карин снял шапку. Я видела, как у него побелели костяшки пальцев, сжимавших шапку. Он посмотрел на меня — не на мое лицо, а на мои руки, державшие ключ, потом на бересту в моем саквояже, потом на Марека. Он понял, что я готова положить книгу дома на эти перила.

— Хорошо, — сказал он. — Свидетели будут. Самка из круга ответит. После обеда.

— До обеда, — поправила я. — Пока снег не лег на мерку.

Марек не шевельнулся. Карин кивнул и отступил к саням. Ирма пошла за ним, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу шубы, словно ей стало жарко. Самка из круга задержалась у ворот. Она посмотрела на меня так, будто я держала у нее под сердцем нож.

— Я не знал, кто эта женщина, — тихо сказал Марек, когда сани скрылись за поворотом.

Я не ответила. Я смотрела на свои босые ступни на мокром камне крыльца и думала о том, что к обеду мне нужно будет раздеться перед двумя свидетелями из круга, чтобы доказать, что мое тело — не их ткань, не их выкройка, не их чужая невеста. На запястье у меня не было ни руны, ни клейма, и я впервые была этому рада.

К обеду я переоделась в чистую рубашку, туго перетянула волосы лентой и сама отнесла на кухню чугунный таз с горячей водой. Дора молча поставила рядом чистое полотенце, кусок мыла и гребень. На столе уже лежали мои береста, уголь и пузырек с уксусом. Я разложила их по порядку: береста слева, уголь справа, уксус посередине. Между ними — медный ключ без бирки. Это была моя витрина.