В кухню вошли двое свидетелей из круга: пожилая самка с шрамом через бровь и молодая, почти девчонка, с красными от мороза руками. За ними — Карин, уже без шапки, с пером и листом. За Кариным — Ирма, которая несла сверток с платьем. От него пахло крахмалом и чужим одеколоном.

— Начнем, — сказала пожилая самка.

Я вымыла руки, обтерла их полотенцем и повернулась к тазу. Вода была теплой, почти горячей, и от нее поднимался пар. Я стянула через голову рубашку, оставив только льняную повязку на груди и штаны до колена. По коже прошел холод, но я не повела плечом. Пусть смотрят. Пусть записывают.

Пожилая самка обошла меня кругом, задержалась у плеча, потом у бедра, потом у щиколотки. Молодая записывала на отдельном листе. Карин стоял у двери и смотрел на мои руки, а не на тело. Это было его мелкое одолжение, и я его приняла.

— Мерка снята, — сказала пожилая. — Грудь три, талия два, бедро три с половиной.

Ирма развернула платье. Креповое, кремовое, с вышивкой волчьих лап по подолу и по вороту. Рукава заложены под чужую руку, под чужое плечо. Я подошла и приложила ладонь к вышивке на груди. Ткань была мягкой, дорогой, и пахла чужим телом.

— Мерка не моя, — сказала я. — Грудь у меня три без четверти. Талия — два с осьмушкой. Бедро — три без малого. Платье шили под другую.

Карин поднял перо.

— Под кого? — спросил он.

— Под женщину, которую вы еще не назвали, — ответила я. — Или под ту, что уже названа, но не здесь.

Ирма сжала губы.

— Это платье для невесты хозяина дома, — сказала она. — Не для тебя.

Я взяла у нее из рук платье и аккуратно положила на стол, расправив по доскам. Потом достала свой пузырек с уксусом, капнула на шов у ворота. Ткань не окрасилась. Я капнула на вышивку. Нитка чуть посветлела, но не потекла.

— Краска стойкая, — сказала я. — Шили в ноябре, когда ткань еще не лежала. Мерку снимали через кухарку, не с тела. Кто заказывал — тот и шил.

Карин положил перо.

— Кто заказывал? — спросил он у Ирмы.

Ирма молчала. У нее на виске выступила испарина, такая же, как утром у самки из круга. Я подождала три удара сердца, потом повернулась к пожилой самке.

— Запишите в протокол: платье сшито не по моей мерке. Моя мерка приложена. Пусть совет решит, под кого перешивать.

Молодая самка записала. Пожилая кивнула. Я натянула рубашку через голову, завязала пояс и подобрала волосы. На столе остались лежать платье, береста, уголь и ключ. Я посмотрела на Карина.

— Теперь про платок с рыжей шерстью, — сказала я. — Самка из круга, что подбросила его в мою лечебную, должна ответить при свидетелях. Здесь и сейчас.