Карин стянул с руки перчатку.

— Самка не явилась, — сказал он. — Она уехала ночью.

— Тогда совет пришлет за ней, — сказала я. — А платье остается под печатью совета. Без выноса, без сургуча, без копии. Марек подпишет.

Я вышла из кухни. В сенях пахло холодным деревом и чужим одеколоном от платья, которое осталось на столе. На крыльце стоял Марек, уже в шапке, уже в тулупе. Он ждал. Увидел меня, отступил на шаг, потом вернулся.

— Мерка не твоя, — сказал он. Не спросил, сказал.

— Не моя, — подтвердила я. — И не Миры. И не Лучика. Платье шили под женщину, которую совет еще не назвал. Или уже назвал, но не мне.

Он снял шапку. Под ней волосы были влажные от пота, примяты. Я впервые видела его без шапки на морозе и подумала, что он похож на отца, который не знает, как спросить у дочери про уроки.

— Подпиши, — сказала я и протянула ему бересту.

Он взял перо из моих пальцев. Не из чернильницы, из моих пальцев. Его рука была теплой и шершавой. Он написал внизу листа: «Платье под печатью совета. Мерка с няни приложена. Без сургуча, без копии. Самка из круга ответит при всех». И подписал. Буква «у» у него в фамилии вышла с длинным хвостом, как в книге дома.

— Зиму я продам сама, — сказала я тихо. — Утро ты уже купил. Остальное — мое.

Он посмотрел на меня. Не на мои руки, не на бересту. На меня. У него на скулах лежал румянец, и я не могла понять — от мороза или от того, что он только что подписал.

— Я не трону детей, — сказал он. — И не назову это долгом.

— Тогда подпиши это тоже, — сказала я.

Он подписал ниже, мелко, почти неразборчиво: «Детей не трогать. Долгом не называть». Потом отдал мне бересту и перо. Наши пальцы соприкоснулись на секунду, и я отдернула руку первой.

Внизу, на кухне, Карин складывал платье обратно в сверток. Ирма стояла у двери и смотрела на меня так, будто я забрала у нее не платье, а имя. Я спрятала бересту в саквояж и пошла в детскую. Там Лучик уже проснулся и сидел на кровати, прижимая к себе тряпичного волка. Мира сидела рядом и держала его за руку.

— Тать, — сказал Лучик, увидев меня.

— Каша, — ответила я и села на пол рядом с кроватью.

Я закатала рукава и пошла в лечебную. Мне нужно было не лекарство, мне нужно было зеркало и мокрая тряпка: стереть с лица полоску угля, которую утром провела Мира, пока совесть еще не прилипла к коже. На полке у рукомойника стоял медный таз, вода в нем была ледяной, с иголками льда. Я плеснула на ладони, потом на щеку. Уголь не отходил. Я терла сильнее, пока кожа не стала красной и саднящей, и тогда наконец оттерла.

— Тать, — сказали за спиной.