К двери лечебной кто-то подошел, и я услышала стук. Не громкий, не требовательный, просто стук. Я открыла. На пороге стоял Марек, уже в тулупе, в шапке, с берестой в руке. Он протянул мне ее.

— Зима, — сказал он. — Я подумал. Я не дам вам зиму, потому что зиму ты продашь сама. Но я дам тебе утро каждый день, пока ты здесь. Без проверяющих, без самок из круга, без записки на столе. С рассвета до полудня ты в доме как своя. После полудня — как у себя в сторожке. Если согласна, подпиши.

Я взяла бересту. Текст был написан его рукой, ровно, без хвостов у буквы «у». Внизу он оставил место для моей подписи.

— Я хочу добавить одно условие, — сказала я.

Он кивнул.

— Ты не тронушь детей, — сказала я. — И не назовешь это долгом.

Он посмотрел на меня долго, и я видела, как у него на скулах сходит румянец. Потом он кивнул снова.

— Подписывай, — сказал он.

Я взяла перо из его руки. Оно было теплое. Я подписала ниже, где он оставил место, и вернула ему бересту.

— Зима, — сказала я. — Утро каждый день. Детей не трогать, долгом не называть. Условия приняты.

Он спрятал бересту за пазуху и пошел прочь, не оглядываясь. Но в коридоре он задержался у лестницы и подождал, пока я закрою дверь лечебной и пойду за ним. Я пошла, и он пошел вперед, и мы шли рядом до самого крыльца, и поле шло за нами без рыка, без приказа, тихо, как ровный свет за окном.

Я несла саквояж по коридору, когда услышала шаги на крыльце. Не Марек — он шагал тяжело, пяткой, и поле за ним шло волной. Это были чужие ноги, мелкие и осторожные, и пахло от них полынью, медом и кожей новых перчаток. Самка из круга, та самая, что подбросила платок с рыжей шерстью. Я остановилась у двери лечебной и прижала саквояж к боку. Мне нужно было не бежать и не прятаться, мне нужно было открыть дверь и выйти на крыльцо раньше, чем она войдет в дом. Потому что в доме дети.

Я вышла на крыльцо. Снег уже сыпал гуще, и на ступеньках лежала тонкая рогожка — я сама положила ее утром. Самка стояла у столба, кутаясь в темный платок, и смотрела на меня снизу вверх. Глаза у нее были серые, как зимняя вода, и спокойные.

— Няня, — сказала она. — Совет прислал меня спросить, готова ли ты уступить детскую.

— Детская не моя, чтобы уступать, — ответила я. — Детская их. Я в ней работаю.

Она кивнула, как будто я сказала именно то, что она ждала.

— Тогда я осмотрю шкаф с детской одеждой, — сказала она и шагнула на ступеньку.

— Не осмотришь, — сказала я и не двинулась с места. — В шкафу ихние рубашки и штаны. Мужские обувные иглы, которыми я перешивала юбку Лины, лежат на верхней полке. Если хочешь снять мерку с меня для родового платья, снимай здесь, на крыльце, при двух свидетелях. Карин и Ирма Вольская пусть поднимаются. Мерку приложим к платью при всех, и если платье мое, я его надену. Если платье чужое — мерка ничья.