Он замолчал, ожидая, что я отвечу. Я посмотрела на ключ в его руке, на бересту с печатью, на снег, который падал ему на плечи.

— Бронислав Карин, — сказала я, — я не слышу в твоих словах, где мой голос. Где моя подпись, где мое условие, где мое право уйти, если вы снова соврете. Где цена, которую я называю, а не вы?

Карин разжал пальцы. Ключ упал ему в ладонь, и он протянул его мне.

— Возьми ключ, — сказал он. — Подпиши бересту. Условие одно: ты остаешься до конца зимы без руны и без имени его пары. Дети неприкосновенны. Долг не объявляется любовью.

Я взяла ключ. Медный, без бирки, теплый от его руки. Я сунула его в карман, к тому ключу, который мне вчера передала Дора от Марека. Два ключа. Один от лечебной, другой от кладовой. Оба медные, оба без бирки.

— Где перо, — сказала я.

Карин подал мне перо и бересту. Я подписала тем же почерком, которым вчера подписывала итог книги дома: разборчиво, с длинным хвостом у буквы «у», как у Марека, но своей рукой. Потом посмотрела на Карина и добавила:

— Я не обещаю остаться навсегда. Я обещаю остаться, пока я им нужна, а не пока стае удобно.

Карин кивнул. Он не улыбался, но и не хмурился. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которого больше нельзя купить, но еще можно уважать.

Когда сани уехали, я спустилась с крыльца и увидела Марека. Он стоял у поленницы, в расстегнутой рубашке, без шапки, и на меня не смотрел. Он смотрел на свои руки, на занозу, которая так и не зажила. Я подошла, взяла его ладонь и повернула ее к свету.

Заноза сидела глубоко, под самой кожицей, и вокруг нее кожа покраснела и чуть припухла. Я пощупала подушечкой большого пальца, и Марек не отнял руки.

— Вчера заноза была маленькая, — сказала я. — Сегодня она вошла глубже. Это не от работы. Это от того, что ты сегодня не спал и тело само себя ест.

— Я не спал, — ответил он. — Я точил топор.

— Топор ты точил вчера, — сказала я. — А сегодня ты сидел на полу в детской и слушал, как спит твой сын. Это хуже, чем топор.

Он посмотрел на меня. Утренний свет лежал на его скуле, и я впервые заметила, что у него на виске, у самой кромки волос, седая прядь, тонкая, как волос ребенка. Я подняла руку и сама удивилась, что делаю это, — убрала прядь ему за ухо. Пальцы у меня были холодные, и его кожа под моими пальцами дрогнула.

— Иди в лечебную, — сказала я. — Я вытащу занозу. У меня есть игла и спирт. Если будешь сидеть на ветру, к вечеру поднимется жар.

Он не двинулся. Он смотрел на мою руку, которая все еще лежала у его виска, и я убрала ее, потому что иначе это превратилось бы в то, чего я не хотела начинать на крыльце, при свете, при Доре, при детях.