В лечебной пахло сушеной мятой и тем душком, который остается, если в комнате ночует чужой взрослый мужчина. Я открыла окно на одну секцию, подперла тяжелым камнем и вернулась к столу. На столе лежали четыре предмета: чистая перевязка для Лучика, связка пустырника прежней хозяйки с узлом на правом конце, банка с присыпкой из мяты и дубровки и тетрадь в клеенчатой обложке, закрытая на крючок. Я положила ладонь на клеенку и пересчитала про себя: осталось шестнадцать часов до прихода совета. Восемь из них я должна работать, восемь — спать. Ни одной минуты не оставалось на то, чтобы бояться.

Скрипнула дверь. Мира стояла на пороге в серой рубашке до пят, босиком, с двумя кусками угля в руке. За ее спиной никого не было. Она посмотрела на мои руки, на стол, потом мне в лицо и сказала тихо, по-взрослому:

— Таис. Папа сказал, чтобы ты не лезла в воспитание. Он сказал при мне.

Я убрала ладонь с тетради и ответила спокойно:

— Папа сказал. А ты пришла с углем. Значит, ты хочешь рисовать.

У нее дрогнуло лицо. Не от обиды. От того короткого облегчения, когда ребенок понимает, что его видят, а не уговаривают. Она шагнула в комнату, закрыла за собой дверь и села на пол у моих ног, подсунув под колени рукав. Я села рядом, взяла у нее один кусок угля и показала на стену у печи, где старая побелка была уже исчеркана прежней хозяйкой.

— Рисуй тень, — сказала я. — Не волка. Не маму. Тень, которая приходила ночью.

Мира наклонила голову, как будто прислушивалась к запаху, и начала водить углем по стене. Под ее пальцами рос силуэт: длинная фигура, у которой человеческие плечи и волчьи стопы, согнутые, как у загонщика. В правой руке тени был арбалет. В левой — моток веревки. Мира рисовала молча, высунув кончик языка, а я держала перед ней второй кусок угля и ждала, когда она сама попросит.

— Таис, — сказала она, не отрывая угля от стены. — Он приходил не один раз. Он приходил, когда мама еще спала здесь. Я его слышала через пол.

Я взяла у нее кусок угля, потому что у нее дрожали пальцы, и показала, как обвести силуэт по контуру, чтобы он закрепился и не осыпался.

— Мира, эта тень — не твоя вина. Ты правильно сделала, что нарисовала. Теперь эту стену увидит твой отец, и он больше не сможет сказать, что ему ничего не снилось.

Она перестала дрожать. Уголек скрипнул, и тень встала на стене ровно, без воя. Просто арбалетчик с мотком веревки и согнутыми волчьими стопами. Я поднялась, одернула юбку и пошла к двери.

Марек стоял за дверью. Я узнала его по запаху — волчья шерсть, железо, пот, не спал третью ночь. Я открыла дверь, он отступил на полшага, и его тень на пороге почти совпала с тенью на стене: тоже плечи, тоже согнутые стопы, только без арбалета.