— Она нарисовала тень, — сказала я. — Она имеет право нарисовать тень. Это не воспитание, Марек. Это память.

Он посмотрел через мое плечо на стену. У него сжалась челюсть. Нарисованная тень была похожа на правду сильнее, чем его собственная версия о гибели жены в лесу.

— Я не приказывал тебе не пускать детей, — сказал он тихо. — Я приказал не лезть в воспитание. Рисование — это воспитание.

— Нет, — ответила я. — Рисование — это язык. Ты отнял у них язык, когда перестал смотреть их стены. Я вернула.

Он переступил с ноги на ногу. У него на виске, у самого края волос, запеклась капля крови — брился не глядя, рука дрожала. Я не стала про это говорить. Это его лицо и его бритва.

— Через двенадцать дней приедет Ирма Вольская. Она увидит эту стену и спросит, кто позволил няне рисовать в детской.

— Пусть спросит, — ответила я. — И пусть посмотрит на эту тень, прежде чем спрашивать, кто я такая.

Он не двинулся с места. У порога пахло его шерстью и моей мятой, и где-то между нами стояла Мира с углем в руке, маленькая, босая, очень спокойная.

— Ты переходишь черту, Таис.

Я посмотрела ему в глаза, и он первый отвел взгляд.

— Черта не там, где я рисую с твоей дочерью. Черта там, где ты решаешь за нее, что ей видеть, а что нет. Эту черту ты перешел первым.

Я закрыла дверь у него перед носом. Не хлопнула. Просто закрыла, оставив щель, чтобы Мира могла слышать, что отец еще стоит за дверью. Он постоял. Потом его шаги ушли по коридору, тяжелые и ровные, как у человека, который впервые за долгое время не знает, какой приказ отдать следующим.

Мира подняла голову от стены, посмотрела на щель и обратно на уголек у себя в кулаке. Я села обратно на пол, взяла второй кусок угля и показала ей на свободное место справа от тени.

— Теперь нарисуй руку, которая держит эту тень за поводок. Не себя. Просто руку. Большую, без лица.

Она выдохнула и повела углем по стене. Рука вышла узкая, в браслете из волчьих зубов, с длинным когтем на мизинце. Я узнала бы этот браслет и без подсказки.

Дора появилась на пороге через минуту — без стука, с подносом, на котором стояли три миски каши и кружка с остывшим чаем. Она посмотрела на стену, на тень, на руку с браслетом, и миску, которую несла мне, качнуло в пальцах.

— Поставь на стол, Дора.

Она поставила, и я заметила, что третья миска, поменьше, прикрытая краем полотенца, была для Лучика, хотя его в комнате не было. Дора знала, что я его уже накормлю.

— Это не моя рука, — сказала Дора ровным сухим голосом. — Это рука покойной хозяйки.

Я отломила кусок хлеба от края подноса и подала Мире.