Я сняла с его стола спичку, поднесла к свече, зажгла и поставила обратно на блюдце.

— Марек, твоя жена в этой тетради написала: «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Ирма Вольская пусть приезжает и пусть спрашивает. А ты сейчас мне скажи: ты знал, что твоя жена собиралась увести от тебя детей?

Он встал из-за стола, и стул под ним скрипнул по полу. Я не отвела взгляд. Я ждала, что он прикажет мне выйти. Он не приказал. Он опустил руку в карман, достал кольцо первой жены — тонкое, серебряное, с волчьим зубом — и положил его рядом с тетрадью.

— Я не знал, — сказал он. — Я теперь знаю.

Я взяла кольцо, повертела в пальцах и положила обратно. Это была не моя вещь.

— Тогда прочитай вслух одну страницу. Мне.

Он посмотрел на меня, потом на тетрадь, потом снова на меня. В его лице впервые не было приказа, только очень взрослая усталость, какой я у мужчин не видела.

— Я не при тебе, — сказал он. — Я при Мире. Когда она захочет слышать.

Я кивнула. Я ждала ровно этого.

— Хорошо. Через двенадцать дней приедет Ирма Вольская. К тому времени Мира решит, захочет ли она слышать. А я к тому времени научу Лучика держать уголь тремя пальцами, а не кулаком. Это моя работа, и я не уйду из дома, пока он не перестанет ронять карандаш.

Я вышла, прикрыла дверь и пошла по коридору обратно в лечебную. У двери стояла Дора, и в руках у нее была не миска, а деревянная ложка с длинной ручкой — детская, с выжженной буквой «Л». Она ждала меня, чтобы я отнесла Лучику его кашу.

Я взяла ложку и пошла в детскую.

Детская пахла углем и мокрой шерстью. Лучик сидел на полу у стены, которую Мира утром расчертила линиями страха, и его перевязанная рука лежала на колене ладонью вверх. Я села рядом на корточки и подала ему ложку с буквой «Л».

— Каша с молоком и без соли. Если горячая, подуй. Если не горячая, ешь так.

Он подул. Каша поднялась облачком пара, и он аккуратно зачерпнул первую ложку, но пролил половину на колени. Я не вытерла. Я подождала, пока он сам стряхнет кашу с коленей обратно в миску, и подала ему чистый конец полотенца, которым Дора закрыла поднос.

— Таис, — сказал он. — Это мамина ложка.

— Это твоя ложка. У каждого в доме своя. У Миры с буквой «М». У Доры без буквы, потому что Дора ест из кастрюли.

Он засмеялся, тихо, как смеются дети, которые давно забыли, как это делается. Мира от окна посмотрела на нас. Она не дорисовала свою тень — арбалет остался без тетивы, и волк Лучика стоял рядом, без когтей. Она ждала, что я замечу.

— Мира, — сказала я, не поворачиваясь. — Твоя тень стреляет, но тетива не натянута. И когти у волка стерты. Это ты так видишь или это ты так щадишь?